книги о Кавказе и кавказцах

Автор: . 25 Фев 2012 в 7:14

Баграт Шинкуба
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ КНИГА ПЕРВАЯ
Трапеза с мертвыми
Когда мы были дома...
Хаджи Берзек Керантух
Как убыхи встретили своего молочного брата
Шардын, сын Алоу
Последний совет в каштановом доме
Горсть земли
КНИГА ВТОРАЯ
Где эта райская земля?
Горы горят
«Нет бога, кроме аллаха»
Назад в страну убыхов
Осман-Кой
Судьба горянок
По желтой дороге пустыни
По высохшим руслам
Песня ранения
КНИГА ТРЕТЬЯ
Что может изменить время?
Медная трубаКонец нашего жреца
Мансоу, сын Шардына
Астан Золак
Газета из Абхазии
На противоположных берегах
Исчезновение Бытхи и смерть Тагира
Последний путь
ПОСЛЕСЛОВИЕ

Рубрики: вести

Обсуждение
Отзыв irishka 25.02.2012

Жили убыхи на древней адыгской земле, Веткою были на этом могучем стволе. Время окликнет — да где он, ушедший язык? Словно история молча застыла на миг!
Исхак Машбаш.

Отзыв irishka 26.02.2012

Теряющий родину — теряет все.
Абхазская пословица
Предисловие
В начале этой зимы, субботним вечером, ко мне домой зашел Карбей Барчан. Когда-то мы учились вместе с ним в педагогическом техникуме, но он уже давно уехал из Сухуми, работал директором сельской школы, и мы несколько лет не виделись. Я было настроился на долгий разговор о житье-бытье, но Карбей спешил, сказал, что за ним через полчаса зайдет на обратном пути та же райкомовская машина, на которой он приехал, и, не теряя времени, вытащил из поношенного портфеля и положил на стол довольно толстую папку.
— Здесь рукопись, которую я прошу тебя прочесть, и чем скорей, тем лучше. Она уже и так пролежала тридцать один год, всего через два дома от меня, у Татал, старшей из моих теток, в сундуке. На прошлой неделе похоронили ее и открыли этот сундук, который никто не помнит, чтобы она сама открывала. И вот нашли. Это рукопись ее покойного сына Шараха Квадзбы. Написана перед самой войной, но, по-моему, и сейчас не устарела. Прочти и подумай, нельзя ли ее напечатать. Дело не в том, что он мой родственник. В общем, прочти, сам увидишь.
Карбей ушел, оставив на моей совести дальнейшую судьбу этой папки, тридцать один год пролежавшей в сундуке у матери давно погибшего сына. И еще заранее, прежде чем я открыл папку, в этом было что-то отягощавшее меня чувством ответственности, теперь уже не перед одним, а перед двумя умершими.
В первый раз я прочел рукопись очень быстро, всю от начала до конца, но потом еще несколько раз возвращался к ней, чтобы получше разобраться в иногда недоговоренном, а иногда почти неправдоподобном. Рукопись была не так-то проста. Впрочем, как и судьба ее автора.

Отзыв irishka 26.02.2012

Самого Шараха Квадзбу я не знал, но еще до войны много слышал о нем. Он был на пять лет старше нас и, кончив педагогический техникум у нас в Сухуми, уехал в Ленинград. Поступил там на факультет кавказских языков Института востоковедения, слушал лекции академика Марра, был оставлен в аспирантуре и специализировался там на изучении северо-западной группы кавказских языков, в том числе убыхского, знание которого очень важно для установления степени исторической близости и родства других кавказских языков.
Слышал я и о том, что Квадзба, по отзывам его ленинградских профессоров, был человеком незаурядных лингвистических способностей и, наверное, поэтому даже ездил в одну редкую по тем временам заграничную научную командировку в Турцию и на Ближний Восток, причем целью этой
командировки были поиски людей, сохранивших в своем быту разговорный убыхский язык, что было особенно важно при отсутствии на этом языке письменности.

Отзыв irishka 06.03.2012

Во время войны многие из нас очень мало знали друг о друге, так было и у меня с Квадзбой. Я слышал от кого-то, наверно от Карбея, что Квадзба был там, в Ленинграде, призван в армию, вскоре был тяжело ранен и, снова вернувшись из госпиталя на фронт, пропал без вести в 1942 году. И только через шестнадцать лет после этого, в 1958 году, к нам в Сухуми пришли сведения, что в далекой Италии, за окраиной местечка Черменате, недалеко от озера Комо, на надгробном камне, стоящем над могилой погибших в самые последние дни войны, в апреле сорок пятого года, итальянских партизан, среди других имен значится имя Шараха Квадзбы, написанное латинскими буквами с искажением всего только одной буквы. Оставалось гадать, как попал Квадзба в Италию,— скорей всего, как и большинство других людей со схожими судьбами, бежал туда откуда-нибудь из Австрии, из ближайших к границам Италии фашистских лагерей для военнопленных. Но фамилия, достаточно редкая на свете, не оставляла сомнений, что это был именно он, а дата гибели—двадцать четвертое апреля 1945 года — свидетельствовала, что он сражался почти до конца войны, всего-навсего каких-нибудь двух недель не дожив до Дня Победы.
Так выглядит судьба Шараха Квадзбы, верней, то, что я знаю о ней.
Что касается истории его рукописи, то некоторыми подробностями на этот счет со мной поделился Карбей, несколько раз приезжавший ко мне за те полгода, что я готовил рукопись к печати.
Как выяснилось, Шарах Квадзба написал все эти почти что пятьсот страниц, можно сказать, за один присест: вернувшись летом сорокового года из заграничной поездки и сразу же получив отпуск, все полтора месяца просидел в Абхазии у матери, никуда не выходил, с утра и до ночи сидел и писал.
Уезжая, в последний день сложил листы в папку, папку положил в портфель, попросив у матери ключ от ее сундука, сам положил этот портфель на дно и сам запер сундук. Отдавая ключ матери, сказал ей:
— Пусть эти исписанные бумаги лежат у тебя в сундуке до тех пор, пока я не вернусь.
Сказал это так, что она запомнила на всю жизнь. Вряд ли он мог думать тогда, что уезжает из дома в свою последнюю дорогу и что больше никогда не увидит ни своей матери, ни своей Абхазии. Но, наверное, в его голосе матери послышалось что-то такое, что заставило ее хранить эту положенную сыном в сундук папку до конца своих дней. И не только хранить, но и ни одному человеку на свете не сказать об этом.

Отзыв irishka 09.03.2012

Она никому не сказала об этом ни тогда, когда ей говорили, что ее сын пропал без вести,
ни тогда, когда ей сказали, что где-то, так далеко, что даже нельзя представить где, на чьей-то общей могиле нашли имя ее сына.
Услышав это, она сначала сказала, что пусть родственники и друзья Шараха продадут и все свое, и все ее имущество и, получив за это деньги, повезут ее туда, на его могилу. А потом, когда ей не ответили сразу же согласием, больше никогда и ничего не говорила об этом. Молчала. Может быть, так и не увидев могилы сына, продолжала не верить в его смерть. Во всяком случае, ни разу до самой кончины не достала его портфель из сундука: ведь он велел хранить свою исписанную бумагу, пока не вернется. Может быть, она все-таки продолжала ждать его. Она родилась очень давно и была неграмотна, но и я и Карбей почему-то оба не верили в то, что эта неграмотная женщина могла бы просто-напросто забыть о папке сына.
Как я уже сказал, рукопись Шараха Квадзбы состояла почти из пятисот, точнее, четырехсот восьмидесяти двух листов, исписанных мелким, иногда, особенно ближе к концу, торопливым, но разборчивым почерком. В середине рукописи были заложены две машинописные странички, датированные августом 1940 года, довоенной автобиографии Квадзбы и написанные от руки короткие тезисы, очевидно, того отчета, который Квадзба, вернувшись из заграничной командировки, делал у себя в институте. Вместе со всем этим была также заложена в рукопись расписка, выданная Абхазским государственным музеем Ш. Квадзбе в том, что он сдал, а музей принял на хранение медную трубу и кавказский кинжал, привезенные им из заграничной командировки для передачи музею.
Не знаю дальнейшей истории кинжала, но трубу эту убыхского происхождения, вещь редкостную, весьма заметную в фондах нашего музея, я потом не раз видел, только не знал, что это дар Шараха Квадзбы.
В тезисах своего отчета Квадзба писал, что собранный им в командировке материал сможет, по его мнению, пролить свет на пробелы в изучении трагической истории убыхского народа, покрытой, как он выразился, густой тьмой неведения.
В одном из тезисов Квадзба счел нужным самокритически отметить, что для него пока еще остаются невыясненными многие топонимические названия, а также некоторые исторические лица, со следами деятельности которых он столкнулся в собранном им материале, и что многое из записанного им он еще не готов с достаточными основаниями научно прокомментировать. Однако, добавлял он, ближайшим этапом своей работы он считает не научные комментарии, а последовательное изложение всего собранного и записанного им материала, что должно явиться базой для всей последующей работы.
Очевидно, сохранившаяся в сундуке рукопись и была именно такой записью, оборванной в последний день работы на полуслове, судя по содержанию, где-то уже совсем близко к концу.

Отзыв irishka 14.03.2012

И, на мой взгляд, в общем-то слава богу, что рукопись сохранилась именно в таком виде. Проанализировать ее с чисто научной точки зрения, видимо, не поздно и сейчас, не поздно и подвергнуть критическому анализу те или иные упомянутые в ней факты — и исторические, и бытовые,— и, однако, при всех своих изъянах с научной точки зрения эта рукопись именно в своем первозданном виде предстает перед нами как интересный человеческий документ, раскрывающий, конечно, прежде всего личность рассказчика, но в какой-то мере и личность слушателя, которого слишком сильно волновало все им услышанное, чтобы оставлять за собой только роль стенографа.
Итак, откроем рукопись. Хочу предупредить, что передо мной лежало четыреста восемьдесят два плотно исписанных листа, не только не снабженных заглавием, не разделенных на части и главы, но и написанных почти без абзацев рукой человека, думавшего не о публикации, а о том, как бы за отведенный для этого срок успеть дописать до конца. И то название рукописи, которое вы уже увидели, и название глав, и деление на части, сделанное для удобства чтения,— все это на моей совести, все это сделано уже мной, а не Шарахом Квадзбой.

Отзыв irishka 14.03.2012

КНИГА ПЕРВАЯ
Трапеза с мертвыми
Слезаю с повозки, которая попутно, по дороге, подвезла меня сюда, стою, гляжу и не знаю, куда идти. Тощая лошадь, еле дотянувшая нас сюда, теперь с грохотом катит повозку под гору по склону, и это дребезжание колес — единственное, что нарушает тишину. Жара теперь чуть-чуть спала, и задувший к вечеру теплый ветер, словно огромный невидимый веник, метет пыль по дороге. Справа вдали виднеется деревня, слышно, как лают собаки. Слева высушенный солнцем плешивый холм с бороздами высохших дождевых промоин, похожих на незажившие шрамы, а впереди до горизонта унылая равнина, поросшая редкими деревьями. Стою и с удивлением смотрю на эту чужую мне землю. Неужели на нее поменяли убыхи свои горы, неужели тут, в этой земле, лежат кости уже нескольких поколений?
Звон молотка о наковальню заставлял подумать, что возница не соврал, когда, ссаживая меня, сказал, что кузница здесь рядом. Вот она, всего в ста шагах у меня за спиной. Просто когда я слез, не туда повернулся. А вот, кажется, и кузнец. Позвонил еще немного молотком, пока я шел к его кузнице, и, словно заранее знал, что мне нужен, вышел навстречу. Невысокий, с редкими черными усами на кое-как, наскоро вытертом от копоти лице. В руке у него какой-то узелок, и я успеваю подумать, что, может быть, это не кузнец, а кто-то другой.
Но оказывается, это все-таки кузнец Бирам, тот самый, чье имя мне называли и говорили, что если я его встречу, то все будет хорошо. И то, что у него узелок в руке, тоже удача для меня, потому что он несет этот узелок тому самому старику убыху, Зауркану Золаку, из-за которого я сюда как и на чем только не добирался.
Идем с Бирамом вдоль подножия плешивого холма. Какой-то он богом обиженный, этот холм: с одной стороны промоины, как шрамы, с другой — обнаженный камень с трещинами, в которых даже траву всю дотла выжгло солнцем.
— Пришли,— говорит Бирам.— Здесь его дом.
Он показывает мне пальцем, но я все равно не вижу никакого дома.
— Не там — тут.
Он снова показывает пальцем, и я наконец вижу этот дом. Должно быть, там, внутри, у подножия этого голого холма, есть пещера, и у входа в нее пристроены три низкие стенки из самана, накрытые почерневшим от дыма навесом из дранки.

Отзыв irishka 14.03.2012

— Подожди здесь. Я узнаю, дома ли Зауркан. Спрошу его, будет ли он с тобой говорить. Он иногда бывает таким сердитым, что никого не хочет видеть, даже меня. Сто лет!
Бирам пожимает плечами, словно хочет объяснить мне, что в сто лет у человека уже не спрашивают, почему он сердится.
— Но боюсь, что сейчас его нет дома, а то собака б уже заметила.
Но не успевает он этого сказать, как из хижины выскакивает большая собака, выскакивает и начинает лаять, и лай у нее какой-то дребезжащий, словно это из пустого треснувшего кувшина кричит на нас собачьим голосом чье-то давнишнее несчастье.
Бирам поднимается по нескольким земляным ступенькам и скрывается в хижине, в черной дыре, которая у нее вместо двери. Собаке надоело лаять, и она стоит и молча смотрит на меня.
А я, вспоминая, как трудно досталась мне эта поездка, со страхом в душе думаю о том, какой же все-таки он, этот столетний старик, из-за которого я сюда приехал? Что даст эта моя встреча с ним для языковедения и что ему скажет обо мне этот Бирам, который так долго не появляется? Может быть, мне лучше было бы пойти вместе с ним? Но вот и Бирам. Только сейчас, когда он спускается ко мне по ступенькам, замечаю, как сильно он хромает.
— Зауркан дома. Лег отдохнуть, сейчас встанет и встретит тебя,— говорит он, и я чувствую по его голосу, что он рад за меня.
Мы поднимаемся по земляным ступенькам, теперь уже вместе, вдвоем, и останавливаемся перед хижиной.
Двором это назвать нельзя, но все-таки перед хижиной есть небольшая земляная терраса, и на ней растут четыре низких старых и, наверно, крепких дерева. Под одним из них стоит скамейка, и мы с Бирамом присаживаемся на нее и закуриваем.
— Обещал, что встанет и встретит тебя,— повторяет Бирам и, словно заранее оправдываясь передо мной, добавляет: — Он бывает иногда очень сердитый, но разве можно обвинить в этом такого старого человека, у которого нигде вокруг нет ни одного ровесника? Я сказал ему, что принес то, что он велел, но он лежал и ничего не ответил. Он часто ничего не отвечает. Потом я сказал ему про тебя, что ты важный гость. Но он снова ничего не ответил, только когда я уже уходил, сказал мне вдогонку: «Сейчас встану» Я не стал ему говорить, зачем ты приехал, вдруг бы он рассердился. Лучше ты расскажи сам, когда он тебя встретит. Раз он тебя встретит, он тебя уже не выгонит. Я хорошо знаю его. Когда я был маленьким, он заменил мне отца и кормил меня, пока я не стал взрослым. Правда, он захотел жить отдельно, но мы с ним все равно остаемся как отец и сын, и кроме меня, у него никого нет. Я пойду, а ты оставайся. Прости, что я ухожу,
но сейчас, к вечеру, как раз такое время, когда могут остановиться, захотят подковать лошадей, а ближе к ночи я приду сюда. Раз он встанет и встретит тебя, он пригласит тебя остаться, и ты сможешь здесь ночевать, а еду я принесу.

Отзыв irishka 20.03.2012

Я благодарю Бирама и говорю ему, что постараюсь отплатить ему за его добро.
— Потом поговорим,— останавливает меня он.— Только ничего не предлагай Зауркану, ни денег, ничего, он считает, что гость — это священный человек, а мы с тобой потом договоримся.
Я остаюсь один, вернее, вдвоем с собакой. Оба молчим и ждем. Она — лежа, я — сидя. Смотрю на открытую дверь — все-таки это не дыра, а дверь, открытая внутрь,— и жду, когда же наконец он появится, этот неизвестный хозяин, обещавший встать и встретить меня. Сколько лет он живет здесь? И всегда ли один? И почему и как судьба соединила его с Бирамом? И почему он живет отдельно? И почему живой человек выбрал себе это похожее на могилу жилище?
Изнутри, из хижины, доносится глубокий, глухой кашель, но проходит еще несколько минут, прежде чем Зауркан показывается в дверях. Он очень высокий и широкий в плечах, его длинное лицо кажется еще длинней из-за доходящей до середины груди длинной белой бороды. На нем и похожая, и не похожая на халат, длинная, ниже колен, белая, просторная одежда с широкими рукавами. В правой руке посох, тяжелый, с тяжелым железным наконечником. Он долго не двигаясь стоит в дверях и пристально смотрит на меня. Собака ласково тычется ему в ноги, но он, молча отстранив ее ногой, наконец делает несколько шагов навстречу мне. Шаги у него легкие, он продолжает держаться прямо не только когда стоит неподвижно, но и когда ходит.
— Добро пожаловать! — говорит он мне по-турецки, останавливаясь и поднимая к груди правую руку.
— Добрый день,— отвечаю я по-турецки.
Только теперь, когда он стоит близко, я понимаю, какого он огромного роста, и вижу смотрящие на меня оттуда, сверху, небесно-синие, нисколько не выцветшие глаза. Потом ему надоедает смотреть на меня сверху вниз, он медленно, потому что гнуться ему, наверное, труднее, чем стоять, опускается на обрубок толстого столетнего дерева и, пока садится, успевает показать мне рукой на ту лавку, где мы сидели с Бирамом. Я повинуюсь ему и тоже сажусь. Он ставит посох рядом с собой, с силой воткнув его наконечник в землю, и достает из кармана янтарные четки.
— Небывалая жара стояла сегодня. Вон даже ветка отсохла,— и он показывает мне какую-то ветку на дереве, которую я так и не вижу.
— Да, было очень жарко,— отвечаю я.
Он долго молчит, и я слышу только пощелкивание четок.

Отзыв irishka 22.03.2012

«С чего начать? — думаю я.— С самого главного? С того, из-за чего приехал, или с чего-то другого?» И, так и не решив, неожиданно для себя спрашиваю:
— Сколько вам лет?
Зауркан улыбается:
— Наверное, тебя привел ко мне мой возраст? Ничего другого, интереснее, у меня уже нет. Если я верно считаю, то мне как раз сто.
— Вы родились здесь? — спрашиваю я, зная, что если он скажет «да», значит, все было напрасно.
— Нет,— отвечает он.— Я родился очень далеко отсюда.
Я жду, что он скажет что-то еще о себе, но он ничего не говорит, с минуту молча перебирает четки и вдруг, остановившись, спрашивает у меня:
— А кто ты? И откуда приехал?
И я, глядя ему в глаза, решаю, что с этим стариком надо с первых же слов все начистоту. Будь что будет!
— Я издалека. Из другого государства. Из Советского Союза.
— Как? — переспрашивает он, поднося ладонь к уху.
— Советский Союз. Россия. Кавказ. Абхазия,— я одно за другим говорю эти слова, стараясь произносить их именно так, как их произносят в Турции, надеясь, что он поймет хоть какое-нибудь из них.
И он понимает и повторяет:
— Кавказ. Абхазия.
— Да, я с Кавказа, из Абхазии.— Я говорю громко, я хочу, чтоб он как следует услышал меня.
— А из какого ты народа? — спрашивает он поспешно, так, словно я могу ему не ответить, и даже подается мне навстречу.
— Я абхазец, я из Абхазии приехал.
— Ты абхазец? О аллах всемогущий, что я слышу! — Старик произносит эти слова на чистом абхазском языке, ошеломленно подняв руки к небу.
— Да, я абхазец, я приехал из Абхазии,— еще раз повторяю я, но теперь уже не по-турецки, а по-абхазски.

Отзыв irishka 25.03.2012

— О, какую радость принес ты мне! Сколько лет я не видел ни одного абхазца. Сколько лет думал, что скорей мертвецы воскреснут, чем я еще раз услышу абхазскую речь.
Говоря это, старик приподнимается с обрубка и, потянув меня к себе, поочередно целует мои глаза.
— Знай, что я не чужой тебе по крови. Моя несчастная мать была абхазкой, из рода Шат-Ипа, из Цебельды. Как твое имя?
Я называю ему свое имя, и он, продолжая еще держать руки на моих плечах, вдруг замечает на одной из них четки и, словно они ему уже не понадобятся, засовывает их в карман и так потом ни разу и не вынимает их все дни, пока я у него гощу.
— Садись, садись,— говорит он мне,— тебе не положено стоять. Я стар, но ты мой дядя, и по обычаю старшинство за тобой*. По старинным абхазским понятиям, всех родственников и однофамильцев своей матери сын считал и называл своими дядями. Они, независимо от их возраста, как родственники матери, были для него старшими. Это обыкновенно переносилось и более широко на мужчин, сородичей, соплеменников матери, если она происходила из другого народа. (Примеч. автора.) — Он усаживает меня, а я его.— Если я сегодня умру и окажусь в раю, где меня ждет весь мой народ,— говорит он, пытаясь снова встать, хотя я удерживаю его за плечи,— я расскажу им там, что здесь, на земле, еще живут абхазцы.
Старик никак не может успокоиться, и мне передается его волнение. Он то присаживается, то встает, то уходит в хижину, то снова возвращается во двор, рассеянно бродит от одного дерева к другому, пробует их руками, словно проверяя, на месте ли они, не сон ли все это. Потом, потрогав деревья, снова подходит ко мне, раз за разом повторяя все одно и то же, говоря это кому-то отсутствующему здесь, но для него, очевидно, присутствующему:
— У меня сегодня большой гость. Он приехал ко мне оттуда, где я родился, он приехал, чтобы увидеть меня. Я живу далеко, но он приехал узнать, как я живу!
Все это говорится не мне, а кому-то другому, но потом он снова вспоминает про меня и опять усаживает меня своими неправдоподобно сильными в такие годы руками.
— Садись, дад* Дад — ласкательное обращение, ближе всего соответствующее, пожалуй, такому русскому обращению, как «мой дорогой». Шарах, садись, ты дядя, ты не должен стоять. Да, да, убыхи знали, как принимать гостей,— говорит он, снова усадив меня.— Но кто это сделает
теперь, кроме меня? А что могу сделать я, один, чтобы достойно принять такого гостя, как ты?
Старик, говоря все это, беспрестанно движется по двору, то обращаясь ко мне, то к самому себе, и минутами начинает казаться мне сумасшедшим или почти сумасшедшим.
Уже в полной темноте он уходит в дом и разжигает огонь в очаге. Отсветы пламени вырываются через открытую дверь наружу. Наконец он выходит, приглашает меня внутрь, сажает у очага и сейчас же снова уходит. Я осматриваюсь. У очага несколько низких скамеек, у стены застеленные ватным одеялом нары, перед ними на полу старые домашние чувяки. Дверь, ведущая во вторую комнату. Везде порядок и чистота. Значит, кто-то заботится о старике. Но кто?

Отзыв irishka 25.03.2012

Он возвращается с охапкой хвороста, половину его бросает в огонь.
— Вот так, мой дорогой Шарах, вот так,— говорит старик, придерживая меня за плечо, чтоб я не встал.—Смотри на этот огонь, на этот очаг последнего из убыхов. Как хорошо, что я не забыл абхазский язык, а если все-таки забуду какое-то слово, прости меня. Слава аллаху, моя несчастная мать научила меня своему языку, и в моих ушах до сих пор остался ее голос.
Уже усадив меня к огню, он все еще не может успокоиться, опять то выходит из дома, то снова входит, то забывая, то снова вспоминая обо мне. Наконец уходит в соседнюю комнату и минут десять не показывается. Мне хочется вынуть из чемодана блокнот и карандаш, но я не решаюсь сделать это в его отсутствие, не успев объяснить ему, зачем я приехал. Он сказал про себя, что он последний убых, и это похоже на правду. За два месяца своих скитаний по Турции и Сирии я, кроме этого столетнего старика, еще ни разу не встретил человека, который сам назвал бы себя убыхом. И только о нем, об этом столетнем Зауркане Золаке, я впервые за все время услышал от других людей, что, кажется, он убых.
Но вот наконец из второй комнаты появляется и он сам, почти неузнаваемый, сделавшийся еще выше ростом. Теперь на нем старая черная черкеска, на голове высокая папаха, на тонком кавказском поясе с потемневшим серебром — старинный кинжал, серебряный, тоже в потемневшей оправе и с большою черной, удобной для боя рукоятью. В руках у старика медная труба, длиною почти в метр, и он сразу же, не присаживаясь, начинает рассказывать мне про эту трубу:
— Соулах, самый старший из нас, оставшихся в этом краю убыхов, перед смертью отдал мне этот пояс с кинжалом и эту трубу. Пояс с кинжалом были его, а труба принадлежала нашему народу. Сегодня она у меня, а когда я умру, кто знает, чья она будет. Когда мы жили на Кавказе, у моего отца была почти такая же, и когда к нам приезжали из Цебельды братья моей матери, отец этой трубой собирал соседей и родственников. Услышав ее, все знали, что к Хамирзе приехали гости. Так пусть же она протрубит и в
эту ночь, пусть все убыхи узнают, что у меня в гостях приехавший издалека близкий человек, мой дядя по матери! Пусть все узнают и придут на пир!
Ничего не добавив, старик выходит из хижины с трубой в руках. Я в недоумении выхожу вслед за ним. Миновав все четыре растущих перед хижиной дерева, он останавливается над обрывом и начинает трубить.
И я впервые в жизни слышу звуки этой трубы, одновременно и страшные, и жалобные, похожие на крик раненого зверя. Эти звуки то поднимаются высоко, как дым над крышей, то, унесенные ветром, жалобно умирают где-то вдали. И я слушаю их и думаю: почему бы этой трубе не закричать еще громче и еще жалобнее, так, чтобы заплакали все, кто ее услышит. И почему бы всем, кто ее услышит, не обнажить головы, вспоминая ушедший из истории народ. Трубит последняя труба убыхов, и беда не в том, что трубящему в нее столетнему старику уже никогда не стать снова ни ребенком, ни юношей, ни воином. Беда в том, что ими уже не станет и никто другой, потому что самый последний убых — это он!
Я с горечью думаю об этом, а труба трубит, трубит и наконец перестает трубить, и мы с Заурканом возвращаемся в его хижину и садимся с двух сторон у очага. Последняя труба убыхов замолкла, а последний очаг пока еще горит. И, глядя на сидящего напротив меня последнего убыха, на изрезавшие его лицо глубокие морщины, на его большие руки, лежащие на сильных коленях, на его широкие плечи и, как лицо, изрезанную морщинами, но еще крепкую шею, я думаю о том, каким богатырем был он в молодости.

Отзыв irishka 28.03.2012

Я понял тебя, что ты приехал издалека,— говорит Зауркан, немножко медля между словами, словно с отвычки вспоминая их одно за другим.— Я понял, что ты приехал по делу. Я понял, что ты будешь спрашивать меня, а я буду тебе отвечать, но прошу тебя, сегодня отдохни и попробуй мой хлеб.
Едва старик успевает договорить, как на пороге бесшумно появляется Бирам, и наша абхазская, с детства въевшаяся в меня, наверно на всю жизнь, привычка поднимает меня со скамейки навстречу вошедшему.
— Садись, дад, садись, он не понимает таких вещей,— говорит мне Зауркан, кивнув на Бирама.
А тот, не сказав ни слова, сразу же начинает развязывать принесенный с собой узелок и раскладывает на столе вынутые оттуда кушанья. Иногда он нагибается к Зауркану и говорит ему что-то по-турецки, почти неслышным мне шепотом: наверное, советуется со стариком об ужине.
Пока Бирам хлопочет, старик сидит неподвижно, поглаживая доходящую до середины груди белую бороду, и пристально смотрит мне в глаза. Сидит близко от меня, а смотрит словно бы издалека, и в его далеком взгляде одновременно и доброта, и тяжесть. Потом он отводит взгляд от меня и, глядя в распахнутую наружу, в темноту двора дверь, говорит громко и
весело, как о чем-то действительно, в самом деле происходящем сейчас там, за дверью:
— Да, недаром трубила труба, дад Шарах, вот уже все соседи и родственники собрались на ее зов, и каждый делает свое дело: одни зарезали козлят и жарят их над огнем, а другие закололи быка, сложили в большой котел мясо и развели под ним огонь, а третьи уже начали варить мамалыгу. Молодые тоже заняты делом. Сейчас придут сюда наши убыхские старейшины, чтобы приветствовать тебя, моего дорогого гостя, приехавшего из страны моей матери. Сейчас ты увидишь их в черкесках с газырями, с кривыми шашками и отменными кинжалами на поясах. Мы уже давно договорились с ними: в чьем дворе вдруг окажется гость с Кавказа, так мы и должны сразу же все собраться!
Я слушаю его и несколько раз молча оглядываюсь на Бирама, продолжающего спокойно накрывать на стол, то ли не понимая абхазской речи старика, то ли уже не впервые слушая это.
Зауркан поднимается, достав из очага горящую ветку, зажигает от нее свечу и ставит ее на краю стола, накрытого Бирамом. Потом выходит на середину комнаты и, подбоченясь, весело приказывает:
— А ну, молодые люди, скажите девушкам, пусть несут кувшины и тазы. Гостям уже пора помыть руки перед началом трапезы.
И он выходит из дому, чуть-чуть посторонившись в дверях, так, словно пропускает в дом кого-то мимо себя.
На дворе темно и тихо. На безоблачном небе горят неподвижные звезды.
— Высокочтимые Сит, Даут, Соулах, Татластан, Зосхан, Ахмет, помойте руки и пригласите нашего гостя к столу. Все готово,— говорит Зауркан довольно громко, при каждом имени чуть-чуть поворачивая лицо так, словно все, к кому он обращается, стоят вокруг него.
Потом он делает несколько шагов, подходит к старому дереву и, обхватив рукою ствол, нагибается к кому-то невысокому, невидимо стоящему под деревом:
— Моя дорогая мать, почему ты так грустна сегодня? Подойди поближе и обними как сестра нашего гостя. Ведь он из твоей родной Абхазии. Я ведь помню, как ты тайком от нас горько плакала и причитала по-абхазски о своих оставленных братьях. Пусть он не твой кровный брат, но он все же абхазец. Поговори с ним, может быть, он что-нибудь знает о твоих братьях.
Зауркан разгибается. То, что он говорит теперь, он говорит человеку одинакового или почти одинакового с ним роста:
— Отец, я надеялся тебя обрадовать. Я помню, как, если к нам приезжал абхазец, молодой или старый, ты всегда угощал его, и приглашал соседей, и провожал его потом до реки Мзымты. Сегодня у нас в гостях Шарах Квадзба, он молод, но позор нам, если мы не сумеем его принять как положено. Наверное, он шел сюда издалека, чтобы узнать, что с нами случилось, почему мы, убыхи, исчезли с лица земли.
Зауркан возвращается к дому и, остановившись у самого порога, возвышает голос:
— Тех, кто уже помыл руки, приглашаю к столу вместе с нашим дорогим гостем.

Отзыв irishka 28.03.2012

Он вдруг переходит с абхазского языка на убыхский; я теоретически изучал его, но еще никогда не слышал и от своего малого знания и от неожиданности не понимаю того, что он говорит. Улавливаю только отдельные слова и общий их тон. Сейчас Зауркан уже не приглашает, а убеждает кого-то и даже приказывает — это чувствуется по его голосу.
Мы стоим под неподвижными звездами на черном небе, и рядом со мной на земле — столетний человек разговаривает с не могущими ему ответить мертвецами. Под ним земля, на которой он стоит, над ним общее для всех небо, и я, слушая его непонятную речь, думаю о том, что и эта земля, и это небо, наверно, все-таки несправедливо поступили с убыхами.
Старик перестает говорить по-убыхски и жестом приглашает меня в дом.
Бирам на пороге встречает нас с кувшином и дает нам помыть руки.
— Вот и все, что нам бог дал сегодня,— говорит Зауркан, когда мы садимся с ним за низенький стол.
Я вижу, что все стоящее и лежащее на столе, кроме черека, все другое, чем у нас на Кавказе. Я уже не раз за поездку пробовал эти турецкие блюда, поставленные сейчас на стол Бирамом: и пакла чербасы — суп с фасолью, и бугли бугламу — приготовленные на пару котлеты.
Зауркан угощает меня, а Бирам, закрыв глаза, сидит вдали от стола в углу так тихо, словно заснул там.
В очаге догорают угли, на столе коптит тонкая, неяркая свечка. Я в этой полутьме начинаю чувствовать себя странно, словно сам одновременно и верю и не верю тому, что со мной происходит.
Зауркан сидит напротив меня, не спеша ест и время от времени недовольно, так, словно его кто-то не слушается, поглядывает мимо меня все в одну и ту же сторону. Потом вдруг, упершись в колени ладонями, медленно привстает и окликает кого-то:
— Нарчоу, эй, Нарчоу, все ли, кому положено сесть, сели? Всем ли налили вино? Всюду ли стоит на столах вареное мясо? Прошу тебя быть внимательным, Нарчоу, и когда подойдет время, я думаю, ты знаешь, кому положить вареную лопатку? — Зауркан поднимается во весь рост.— А теперь, дорогой гость и дорогие соседи, хотя я не обладаю никакими достоинствами, кроме своего возраста, все-таки мне выпала честь начать этот стол. Да ниспошлет бог всем вам счастье и здоровье. Сегодня у нас с вами такой почетный гость, наверно, в наш дом уже никогда не зайдет никто дороже его! Он мой дядя, он брат моей матери, он достоин гораздо большего, чем мы могли поставить на этот бедный стол. Но все, что на нем стоит, приготовлено от чистого сердца.
Зауркан стоит над столом с поднятой головой. Его правая рука сжата так, словно он обнимает пальцами стакан с вином. Он глядит вдаль так, словно за столом, во главе которого он стоит, сидят сотни людей и он кончается где-то там, далеко в темноте, за пределами хижины.
Я смотрю на старика и почти верю ему — так убежденно и проникновенно говорит он с окружающей пустотой. Я на минуту забываю все: и эту страну, в которую я приехал, и эту пустыню, через которую сюда добирался, и этот плешивый холм, на который карабкался, и эту хижину, в которой сижу. Я забываю все, и мне кажется, что я не здесь, а там, на Кавказе, и не сейчас, а сто лет тому назад, на многолюдном пиру убыхов. Я вижу дымящееся жареное мясо и мамалыгу, вино, льющееся из горлышек кувшинов. Я вижу незнакомые мне лица стариков, которых там, во дворе, называл по имени Зауркан. Кто сказал, что убыхи уже не существуют? Вот они сидят вокруг меня, я слышу их язык… И один из них, по предложению хозяина выбранный тамадой, поднимается над столом с заткнутыми за пояс полами черкески и пьет за мое здоровье, и вслед за ним, тоже поднявшись за столом, пьют за мое здоровье все остальные. И когда я прошу их, чтобы они не утруждали себя и сели — я недостоин того, чтобы они из-за меня вставали,— они не слушают меня и не садятся, а остаются стоять… Я закрываю глаза, чтобы продлить это странное мгновение, но вдруг наступившая тишина возвращает меня к действительности.

Отзыв irishka 28.03.2012

Зауркан, замолчав, опускается как подрубленный. Он сидит за столом напротив меня, устало прислонившись спиной к стене.
За столом снова только он и я, а в нескольких шагах от нас Бирам, теперь открывший глаза и равнодушно глядящий на нас обоих, словно этого не было, словно старик не вставал и не говорил всего, что он только что сказал.
«Что он в самом деле? Почему так равнодушен ко всему? — думаю я о Бираме.— Или он действительно спал до последней секунды и не слышал, или то, что меня так потрясло, давно уже надоело ему, потому что повторяется уже не первый раз?»
Зауркан устало молчит. Молчит и пять, и десять минут, пока Бирам варит на углях очага кофе и разливает его нам в чашки. Старик продолжает
молчать, пока мы пьем кофе, и только когда допиваем его, медленно поднимается и говорит мне:
— Дад Шарах, больше не буду беспокоить тебя этой ночью. Ты устал с дороги, ложись и отдохни.
Он показывает мне рукой на тот топчан с ватным одеялом, который я заметил сразу же, как только вошел в комнату.
— Спокойной ночи,— говорит он, подходя к дверям и на прощанье наклоняя голову.— Я пойду посмотрю, как продолжается пир. Многие гости еще не встали из-за стола, да и мои соседи, которые помогали и прислуживали гостям, еще не успели ни поесть, ни выпить. Я должен о них позаботиться.
Он поднимает голову, берет свой прислоненный к стене посох и, уже не оглядываясь на меня, величественно выходит из хижины. А Бирам, кажется, спеша сделать это, пока старик не вернулся, показывает мне, где я могу лечь спать. Не здесь, в этой комнате, как показал мне старик, а в другой, в следующей.
В ту ночь я так и не заснул. Сначала, пока было еще темно, слышал, как старик все еще ходит и разговаривает сам с собой, то тихо, то громко, то снова тихо, то заходит в дом, то бродит по двору, то снова заходит. А когда рассвело и он угомонился, лег спать, мне уже спать не захотелось, я вынул из чемодана блокнот и несколько часов подряд писал все, что запомнил, в особенности сказанное стариком за этот вечер и ночь, с первой и до последней минуты. Писал и тревожно думал, каким я его встречу утром, после того взрыва чувств, свидетелем которого я оказался. Придет ли он в себя, успокоится ли? Удастся ли мне с ним разговаривать?
Но опасения мои были напрасны.

Отзыв irishka 28.03.2012

Утром, усевшись под самым старым из четырех своих деревьев на самодельной скамейке, он сам начал с вопроса, что я хочу услышать от него.
И когда я объяснил ему, что, во-первых, хочу услышать от него историю его жизни, а во-вторых, чтобы он мне помог выучить тот убыхский язык, на котором он говорит и которому меня не может уже научить никто другой, кроме него, он оба раза в ответ молча кивнул, соглашаясь помочь мне.
В тот день он казался очень усталым после вчерашнего, и я не торопил его. Но уже на следующий мы взялись с ним за дело с самого утра, и я, каждый день и утром, и вечером по нескольку часов разговаривая с ним, прожил у него больше месяца, а точнее, тридцать четыре дня, ровно столько, сколько мне позволяла виза; чтобы попробовать ее продлить, причем с сомнительной надеждой на успех, мне нужно было проделать отсюда целое путешествие, и я не стал рисковать.
Бирам, с которым я тайком от старика сговорился о небольшой плате, приходил иногда один, но чаще два раза в день, приносил нам скромную еду, которой мы вполне обходились.
По утрам, до полудня, мы обычно сидели во дворе, старик под деревом на своей самодельной скамейке, а я с блокнотом в руках напротив него, на толстом обрубке чинары.
Каждое утро до полудня Зауркан по моей просьбе говорил со мной по-убыхски, а я напряженно слушал его, записывал и переспрашивал. Последнюю неделю дело пошло легче, но в первые было трудно, потому что, несмотря на все свои институтские знания, живого убыхского языка я в общем-то не знал.
И мне еще улыбнулось счастье, что столетний старик, уехавший с Кавказа, когда ему было всего двадцать четыре года, не только не забыл своего родного языка, но не хуже его помнил еще и мой, абхазский, язык своей матери, и вдобавок за остальные три четверти столетия своей жизни научился свободно говорить и по-турецки, и по-арабски, так что в неясных для меня случаях мы, переходя с языка на язык, в конце концов все-таки докапывались до истинного значения того или другого непонятного для меня убыхского слова.
Близость убыхского языка к абхазскому теоретически не вызывала у меня сомнений еще в институте, но одно дело — теория и близость грамматического строя, а другое дело — пытаться овладеть живым языком, в теории близким, а в живой речи далеким и даже порой своим обманчивым сходством создающим дополнительные сложности. Да, в живой речи язык при всей моей теоретической подкованности приходилось, в сущности, учить наново, хотя в его словарном составе, особенно в древнейшем, было немало общих корней и для убыхского, и для абхазского. Огонь по-абхазски «а-мца», по-убыхски «а-мидзе». Луна по-абхазски «а-мза», по-убыхски «а-медзы», дождь по-абхазски «а-куа», по-убыхски «ак-ку», вода по-абхазски «а-дзы», по-убыхски «бзы», глаза по-абхазски «а-бла», по-убыхски «а-блия», соль по-абхазски «а-джика», по-убыхски «джи». В фонетике было много сходства, но были и отличия,— во всяком случае, я твердо установил два согласных звука, резко отличающихся в убыхском произношении от абхазского.

Отзыв irishka 30.03.2012

В последние дни я попробовал докопаться, имел ли убыхский язык разные диалекты, но мне не удалось установить это. За-уркан жил недалеко от устья реки Сочи, в местах, которые считались центром края убыхов, и отличались ли от говора его односельчан говоры убыхов, живших севернее, в сторону Туапсе, или выше в горах, он не знал, а может быть, и не помнил.
Иногда во время наших утренних разговоров Зауркан принимался расспрашивать меня про Абхазию, страну своей матери, и в таких случаях, начав по-убыхски, нетерпеливо, чтоб я лучше его понял, переходил на абхазский. Больше всего его интересовали родственники и однофамильцы
матери, и хотя я уже несколько раз отвечал ему, что в Цебельде, откуда происходила его мать, мне за несколько поездок туда еще ни разу не доводилось встречать людей из рода Шат-Ипа, он никак не хотел с этим примириться и снова допытывался:
— Ну хоть где-нибудь, хоть один, хоть какой-нибудь слепой, хромой, кривой из рода Шат-Ипа, хоть один-то, может быть, все-таки есть там, в Цебельде?
— Нет, в Цебельде нет сейчас людей с этой фамилией,— снова терпеливо повторял я,— хотя в других местах Абхазии люди с такой фамилией есть, есть и старые, неграмотные, есть и молодые, грамотные, есть среди тех и других и мои собственные знакомые.
Первый раз, когда я сказал ему это, он не заинтересовался, его интересовали только те Шат-Ипа, которые жили в Цебельде и были родственниками его матери. Но на следующий раз его все-таки заинтересовали и эти однофамильцы, жившие в других местах, и он расспрашивал меня, где и в каких селах, близко или далеко от моря они живут и как они живут.
Я пытался рассказывать ему и о тех переменах, которые произошли у нас в Абхазии, о городах и дорогах, железных и шоссейных, об осушении наших топких низменностей в приморской полосе, о борьбе с малярией, о больницах, о школах, в которых дети учатся на абхазском языке, и вообще о том, что такое Советская власть в нашей Абхазской автономной республике.
Хотя он старался слушать меня как можно внимательнее, я чувствовал, что все это слишком далеко от него. Между тем, что я рассказывал, и его собственной памятью о юности лежало слишком уж большое и, наверное, почти непреодолимое расстояние длиною в три четверти века.
По вечерам мы, в зависимости от погоды, иногда сидели там же под деревом, где и утром, а иногда в доме, и Зауркан рассказывал мне свою жизнь по-абхазски, пересыпая речь чаще всего турецкими, но иногда и арабскими словами. Абхазским языком, как я уже говорил, он владел совершенно свободно, но за три четверти века время прибавило к тому лексикону, которым он пользовался когда-то, сотни, если не тысячи новых слов, которых тогда не было в обиходе и которые он знал только по-турецки или по-арабски.

Отзыв irishka 31.03.2012

А иногда по этой же причине он недостаточно хорошо понимал и меня, когда я его спрашивал или переспрашивал. Это происходило почти всякий раз, когда я сам употреблял вошедшие в абхазскии лексикон новые слова, и не только новые, а и старые, успевшие приобрести у нас за это время совершенно новые значения.
Записывать то, что он рассказывал мне о своей жизни, я, в общем, успевал, тем более что он довольно охотно повторял сказанное, если я его тут же переспрашивал, не успев записать. А бывало и так, что, не желая прерывать
его, я делал пометку в блокноте и еще раз, на следующий день, возвращался к тому, чего не успел записать или чего не уловил. И он снова повторял почти всегда в тех же самых словах рассказанное накануне.
По ночам, когда старик укладывался спать, я дописывал то, чего не успел записать во время беседы, а в некоторых случаях коротко, просто чтоб не забыть, делал рабочие заметки там, где по ходу рассказа уже заранее предвидел необходимость в будущих комментариях. Но главным, конечно, была запись самого рассказа Зауркана Золака — человека поистине неистребимой жизненной силы и такой же неистребимой памяти…

Отзыв irishka 31.03.2012

Когда мы были дома…
Напрасно говорят, дорогой Шарах, про человека, что он способен забыть язык, впитанный им вместе с материнским молоком. Нет, не способен, как я не способен забыть свою мать. Хотя я знаю несколько языков и знаю, как это нужно человеку. Я знал три языка, когда был еще молодым. Если глядеть на море, то справа от нас, убыхов, жили адыгейцы, а слева абхазцы. И я знаю не только абхазский, но и адыгейский, правда, немножко хуже, но знаю. Мы все были такие близкие соседи, что нам нельзя было не знать языки друг друга. Убыхский язык мой родной, я везде и повсюду слышал его с самого детства: и у нас дома, и вокруг дома, и всюду, где б я ни был. Как я могу забыть его? Абхазский я знал от матери, адыгейский хорошо знала бабушка, она рассказывала мне в детстве адыгейские сказки, и скороговорки, и загадки. Помню, как она идет со мной на мельницу, несет на голове бурдюк, полный зерна, а руки у нее свободны, она идет и сучит шерсть. И язык у бабушки тоже не остается без дела: рассказывает мне адыгейские сказки и прибаутки. Один раз, помню, она остановилась и показала на муравьев, переползавших куда-то, пересекая нашу тропинку.
— Смотри, они идут в поход. Можешь остановить их?
— Сейчас увидишь! — крикнул я и хотел наступить на муравьев, но бабушка не позволила:
— Хочешь показать, что ты сильней муравьев? А вдруг нас с тобой встретят в лесу всадники с оружием и убьют нас или затопчут копытами. Разве можно убивать слабого только из-за того, что он слабый? Ведь иногда самый маленький и слабый бывает самый умный.
И бабушка рассказала мне сказку. Наша память как цедилка: одно проливается, а другое остается. Эта адыгейская сказка осталась, и я расскажу ее тебе.
Был когда-то один человек, который понимал все языки — и волчий, и заячий, и муравьиный. Однажды, идя по лесу, он нечаянно наступил на муравья, и муравей, рассердившись, крикнул:

Отзыв irishka 01.04.2012

— Какой это дурак идет, не глядя под ноги?
Услышав это, человек поймал муравья и, положив на ладонь, с удивлением стал рассматривать его:
— Какая у тебя большая голова!
— Это чтоб было куда прятать ум,— сказал муравей.
— А почему у тебя такая тонкая талия?
— А потому, что я живу не ради того, чтобы есть, а ем ради того, чтобы жить.
— Сколько же ты съедаешь за целый год?
— На один год мне хватит одного пшеничного зерна,— сказал муравей.
— Хорошо. Посмотрим, хватит ли тебе на год одного зерна,— сказал человек и посадил муравья в коробочку, бросив ему зерно пшеницы.
Через год, вспомнив о муравье, он открыл коробочку и с удивлением увидел, что муравей съел за год только ползерна.
— Почему ты съел только ползерна? — спросил человек.
— Потому что тот глупый человек, который без всякой вины бросил меня в эту темницу, мог вспомнить обо мне не через год, а через два, и я на всякий случай оставил ползерна,— ответил муравей.
Я люблю эту сказку, дорогой Шарах, но, наверно, уже лет двадцать не рассказывал ее, некому было. Наверно, я так хорошо помню ее, потому что сам на этой длинной дороге жизни много раз напоминал себе того маленького муравья. Правда, меня выручала из бед моя сила и выносливость, а не ум. И наверно, если бы у меня был такой же ум, как сила, вся моя жизнь была бы другой. Моя мать, как я уже говорил тебе, была абхазкой, из Цебельды, из рода Шат-Ипа. Не знаю, учила ли она меня абхазскому языку, просто я знал его с самого начала, как себя помню. Когда я был маленьким и потом, когда стал подростком, я иногда подолгу жил в Цебельде, у своих дядей. У них была большая гостеприимная семья, и если я гостил у них зимой, то часто слушал рассказы и песни знаменитых в Цебельде мастеров этого дела, охотно и приходивших, и приезжавших в дом моих родственников.
Здесь я слышал сказание об Абрскиле, боровшемся с самим богом, и сказание о древних богатырях — нартах. Помню, что, когда хотели кого-нибудь похвалить за то, как он хорошо рассказывает, сравнивали его с тем нартом, который своим красноречием заставил закипеть котел с водой. И историю про этого нарта тоже часто рассказывали. Я слышал ее несколько раз: как нары поспорили, кто из них самый красноречивый, и каждый, пока
говорил свою речь, подходил к котлу, но вода в нем продолжала оставаться холодной. И только когда заговорил самый красноречивый из них, то посредине его речи над водой в котле поднялся чуть заметный дымок, а когда он договорил все до конца, вода уже бурлила и кипела — так складно, так правдиво и так справедливо он говорил.

Отзыв irishka 01.04.2012

Больше всего в доме братьев моей матери ценились хлеб-соль, гостеприимство, а после него — красноречие.
Что-то я сегодня часто моргаю, наверно потому, что вспоминаю ушедших.
Все, что я знал в детстве, врезано в меня, как надпись в каменную могильную плиту. Идут года, а ни дождь, ни снег, ни ветер, ни песок не могут стереть ее.
Не удивляйся, Шерах, тому, что я помню языки своего детства. Я бы удивился самому себе, если бы забыл их.
А потом жизнь научила меня турецкому и арабскому, и я благодарен за это жизни. Она была тяжелой, но и такую, какой она была, я бы не прожил без этих двух языков. Они не сделали меня счастливым, но не дали умереть.
Ты сказал мне вчера, что ни в Турции, ни в Сирии, нигде в других местах не нашел больше ни одного человека, кроме меня, который говорил бы на языке убыхов. Еще ты сказал, что и там, на Кавказе, в стране убыхов, не осталось ни одного человека, говорящего на этом языке. Может быть, я тебя неправильно понял, но, кажется, ты хочешь сказать, что язык убыхов исчез, его больше нет. Но даже если ты прав, для меня это все равно неправда.
Скажи мне: ведь ты не раз, по твоим словам, бывал в стране убыхов, она рядом с вами, стоит лишь переехать реку Хосту и приблизиться к реке Сочи. Я не знаю, какая она сейчас, но тогда она была широкая. Скажи мне, разве, когда ты стоял над ней, она не разговаривала с тобой? Или разговаривала, а ты не понял ее языка? Раз она течет, она говорит. И перестанет говорить только тогда, когда в ее русле не останется ни капли воды.
Наверно, когда ты ходил по стране убыхов, ты не мог не заметить там наше святое место, где хранилась наша всемогущая Бытха, которую одни из нас называли святыней, а другие иконой. Под высоким холмом расстилалась зеленая поляна, а на холме стояло семь огромных дубов, охраняя своей тенью нашу святыню. Их ветви задевали за ветви, их листья шурша говорили друг с другом. Разве когда ты стоял там, ты не слышал, как они говорят между собой на нашем языке? И разве ты не видел на стволах дубов бесчисленные шрамы, оставшиеся от горящих свечей, которые прикрепляли к ним каждой весной приходившие поклониться Бытхе люди?
Когда я жил там у себя, в стране убыхов, я много раз слышал от старых людей о том, что святыня в начале лета исчезает из этого священного места, вдруг раздаются раскаты грома, и она, взлетев в небо, вся в огненных
искрах, улетает до конца лета высоко в горы, а потом снова возвращается к себе.
Я помню, как в тот год, когда мы переселились в Турцию, не летом, как всегда, а в середине зимы, чего никогда раньше не бывало, в морозный вечер при ясном небе вдруг с той стороны, где была наша святыня, раздался гром и несколько минут продолжался не затихая, и мы все, старые и молодые, все выбежали, не понимая, что случилось, и вдруг увидели, как по небу летит наша святыня, разбрасывая вокруг себя искры.

Отзыв irishka 02.04.2012

Никогда еще до этого ни один убых не видел ни чтобы она улетала из своего святилища, ни чтоб она возвращалась в него вот так — не летом, а посредине зимы.
Все поняли, что это предвещает нам несчастье.
Видел ли ты под теми семью дубами никогда не высыхающий источник со священной для нас водой? Если видел и стоял над ним, неужели ты не слышал его голоса?
Еще хочу спросить тебя, был ли ты в Мацесте. Там, где течет огненная вода? Где земля проливает горячие слезы? Неужели эта огненная вода, вырываясь из-под земли, ничего тебе не сказала?
Но если даже ты не заметил и не услышал ничего другого, ты ведь не мог не видеть моря, омывающего нашу страну. Разве оно не разговаривало с тобой? Разве оно тебе ничего не сказало?
А могилы наших предков с камнями у изголовья? Это неправда, что камни молчат, они тоже способны заговорить с тобой, если у тебя не отсохла память, если ты способен прислушаться к тишине.
А песни тех птиц, которые живут там и не живут здесь? Их язык ты тоже не слышал?
Нет, мой дорогой Шарах, язык не может умереть так просто, как тебе кажется, потому что он живет не только на кончике языка человека, но и внутри него, и не только внутри него, но и внутри воды, земли и камня. Я верю, что там, в земле убыхов, ветка с веткой, камень с камнем и ручей с ручьем и сейчас еще продолжают говорить на том языке, на котором говорю я!
И мой отец, и мой дед были крестьянами. Дед умер раньше, чем я родился, и мне рассказывали, что он был пастухом, пас скот у дворянина и этим кормил семью. А мой отец Хамирза стал земледельцем, выращивал просо и кукурузу и так много работал с утра до вечера, что я помню его лежащим, когда я просыпался среди ночи, но сидящим среди дня я его не помню.
Сначала у отца и матери родилась моя старшая сестра Айша, вслед за ней я, вслед за мной мой младший брат Мата, а потом две младшие мои сестры, Джуна и Куна. Они родились обе сразу и были двойняшками.
Мы до самого переселения в Турцию жили все вместе, только Айша жила в соседнем селе, потому что вышла там замуж за крестьянина по имени Гарун.

Отзыв irishka 07.04.2012

У нас было несколько ульев, и мы каждую осень продавали немного кукурузы и почти весь мед и воск. Вместо этого покупали себе соль, мыло, а главное, порох.
Когда бывала засуха или, наоборот, сильные дожди и урожай получался плохой, мы с отцом, оставив младшего брата дома, уходили по реке Сочи вверх по течению рубить самшит. Дороги не было, и мы, нарубив самшита, тянули его вниз волоком на волах и, дотащив до берега, продавали приплывшим туда турецким купцам. Они платили мало, и при этом нам приходилось еще самим платить Шардыну, сыну Алоу, за эти порубки в принадлежащем ему самшитовом ущелье.
Правда, мы ему платили немного, меньше, чем пришлось бы платить кому-нибудь другому, и на это была своя причина: у нас, в стране убыхов, так же как у тебя в Абхазии, издавна существовал обычай, который мы считали почетным,— брать аталыков. Мы, крестьяне, брали к себе домой на воспитание детей из дворянского рода. Иногда крестьяне договаривались об этом еще заранее, еще до рождения ребенка, посылали гонцами к отцу будущего своего воспитанника самых почетных людей деревни и через них просили у дворянина дать возможность дотронуться до его подола — это значило породниться с ним.
Если дворянин отправлял к ним на воспитание сына и был при этом богатым и могущественным, то они смотрели на него как на своего покровителя и надеялись на его помощь.
Однако дворяне были в таких делах очень разборчивы. Они не отдавали своих детей на воспитание кому попало и выбирали и взвешивали, с каким крестьянским родом им выгоднее вступить в родство, кто им окажется более полезен и на чью поддержку, если понадобится, можно прочнее опереться.
Вот таким родственником нашей семьи и был дворянин Шардын, сын Алоу, воспитанник моей бабушки. В его роще мы рубили самшит и за это платили ему меньше, чем платили бы другому. А бывало, что и просто посылали подарки.
А Шардын, сын Алоу, считался молочным братом не только в нашей семье, он считался молочным братом всего нашего рода Золак, и все члены нашего рода, если б это понадобилось, должны были встать на его защиту.
Шардын, сын Алоу, как и все наши убыхские дворяне, жил в хорошем, крепком доме, построенном из каштана, из отборного дерева — доска к доске. У него была земля, и леса, и пастбища, и распаханные поля. Жители нашей деревни пасли на его пастбищах и свой, и его скот и сообща пахали, сеяли, а потом убирали урожай с его полей. И виноград тоже собирали для него, выжимали вино не только себе, но и ему.
Помню, как в праздники весь наш род приносил ему подарки: козленка, или барашка, или молодого бычка. Несли ему и орехи, и мед, и вино — кто что мог.

Отзыв irishka 12.04.2012

Шардын, сын Алоу, остался в моей памяти воином. Во дворе у него днем и ночью стоял наготове оседланный конь, и оружие тоже было всегда наготове. И я не могу вспомнить, занимался ли он чем-нибудь еще, кроме войны, грабежей и набегов.
Иногда после набегов, если они были удачные, он ехал на берег моря и продавал там рабов купцам, приходившим на турецких кораблях и фелюгах.
Но несколько рабов всегда оставалось у него в доме слугами: раз он их взял в плен, они были его собственностью, он мог их и продать, и убить, и вернуть за выкуп.
Когда у нас бывали распри между соседями или дворянскими родами — они бывали часто,— Шардын, сын Алоу, ездил на общие сходы, где разбирались эти распри, и мужчины из нашего рода всегда сопровождали его туда, чтоб защитить его, если будет опасность, или отомстить, если его убьют.
Сопровождающие менялись: один раз ехал один, другой раз — другой. Мой отец Хамирза, как его молочный брат, ездил вслед за Шардыном, сыном Алоу, всюду, куда бы тот ни поехал. Я слышал, что в старину, во времена абхазского царства, наш край убыхов считался частью Абхазии, но в мое время это было уже не так. Мы не зависели от Абхазии, и своего владетельного князя у нас тоже не было. Среди дворянских родов было несколько самых сильных, и они хотя и спорили между собой из-за власти, все-таки все вместе правили нашей страной убыхов. Но об этом я лучше расскажу тебе потом, когда буду рассказывать о нашем несчастье.
Мой отец Хамирза был добрым и справедливым человеком Когда в деревне возникали споры, к нему нередко обращались, чтобы он спокойно и по справедливости рассудил спорящих. Но на войне и в набегах он был воином смелым и беспощадным и выше всего ценил в людях отвагу.
Меня и брата он еще в детстве учил владеть шашкой, метко стрелять и безбоязненно вскакивать на коня.
Зимой мы ходили в горы на охоту, и стреляли, и ставили капканы, а если выпадал большой снег, то ходили на охоту на лыжах, умели и это.
Море было недалеко, и отец брал нас с собою и туда. Мы умели и плавать, и грести, и ставить паруса.
Убыхи выходили на своих лодках иногда на рыбную ловлю, а иногда и за другой добычей — высаживались для грабежей на берегах Абхазии или грабили фелюги турецких купцов, не успевших уйти в открытое море.
Моя мать Наси после рождения младших сестер-двойняшек часто болела, но все равно, как и в молодости, по-прежнему ничего не боялась и ездила в Цебельду навещать своих родных без провожатых: одна, верхом, вооруженная, взяв с собой только меня, еще мальчика. Я и сейчас, когда закрываю глаза, вижу ее еще молодую Она была высокая и очень стройная, а косы каштанового цвета доходили ей почти до пяток.
Мы жили бедно, в нужде и заботах, и все-таки я вспоминаю то время как счастливое для моей семьи. Хотя, может быть, оно мне кажется таким счастливым еще и оттого, что впереди нас ждала такая страшная судьба.
Сейчас мне кажется, что детство — самая короткая пора на свете: еще вчера мы с братом считались детьми, и вот мы уже не дети, а воины, самые молодые среди других, но уже обязанные идти в поход вместе со всеми.

Отзыв irishka 15.04.2012

Три раза я вместе с отцом, братом и другими мужчинами из нашей деревни участвовал в набегах. Первый набег был короткий, мы отправились в него на юг, в Абхазию, а второй и третий были длиннее, на север, далеко через горы. Эти набеги на север уже были в то время, когда русский царь пошел войной на убыхов.
Война шла не год и не два, а гораздо дольше, уже не вспомню сколько, но хорошо помню, как зиму несколько раз сменяло лето, а война все шла и шла, и к концу ее, кроме больных и стариков, в ней участвовали поголовно все мужчины. И особенно тяжело было летом, когда, даже работая в поле, надо было держать при себе и оружие, и запас еды на несколько дней пути, чтобы по первой тревоге, по первому зову явиться готовым на место сбора. Да, дорогой Шарах, это было такое черное время, что, наверное, самая сильная лошадь не смогла бы переплыть ту реку крови, которую мы пролили тогда. Но сколько бы ее ни было пролито, она все равно не принесла убыхам ничего, кроме несчастья, а ведь самая горькая кровь — это та, которая пролита напрасно.
Мы еще не представляли себе тогда ни силы русского царя, ни числа его солдат и еще не понимали истинных намерений турецкого султана, который подстрекал нас на эту войну с самого ее начала. Ах, дад Шарах, когда плакальщицы кричат и до крови раздирают себе лицо и грудь над гробом, от этого становится легче только родственникам. А мертвому это все равно уже не поможет. Не так ли и с моим рассказом?
И отец, и брат, и я взялись за оружие и больше уже не выпускали его из рук до конца.
Надо сказать правду, у нас, в стране убыхов, никогда не было спокойствия: грабежи и набеги, продажа рабов за море, в Турцию, вражда между родами, с соседними племенами, похищение женщин и кровная месть — все это было, и нам казалось, что и не могло быть иначе. Но когда в опасности оказалась вся страна убыхов, мы забыли обо всем, кроме этой опасности.
Убыхи издавна умели защищать себя от всех, кто посягал на их свободу,— были ли это их соседи или пришельцы издалека, греки или римляне, арабы или турки. Об одних войнах сохранились только предания, о других помнили старики, но никто не помнил, с каких времен каждое поколение мужчин воспитывалось как поколение воинов. Мы просто не представляли себе, что могло быть как-нибудь иначе и что кто-нибудь, способный держать в руках оружие, может отказаться от этого. А когда среди нас, убыхов, появлялись такие уроды, то мы их лишали имени и изгоняли из страны.
Всегда, даже летом, в самое горячее время года, каждая семья обязана была по первому сигналу собрать в поход одного воина. Десять мужчин избирали из своей среды десятника, десятники из своей среды сотника, а сотники — тысячника. Когда в поход шло несколько тысяч человек, то выбирали общего предводителя, такого, кто не раз видел блеск шашек, был опытен, терпелив и храбр. После того как он бывал выбран, его приказания становились законом для всех воинов, кто бы они ни были — крестьяне или дворяне. Готовясь к походу, он назначал и срок, и место сбора. Он же назначал, сколько ему нужно пеших и сколько конных воинов. Все без исключения, кроме самого предводителя, должны были нести на себе или везти с собой все необходимые для похода запасы: тесто с медом, копченое мясо и копченый сыр, красную и белую соль. Каждый должен был взять с собой по две пары чувяков из сыромятной кожи, шерстяные ноговицы и бурку. А некоторым назначалось, кроме всего этого, брать с собой еще пилы, топоры, лопаты, веревки на случай, если понадобится перебрасывать через реки мосты и в холодное время рубить шалаши для ночлега.Перед выступлением в поход трубили в медную трубу, такую, какую ты видишь у меня…

Отзыв irishka 16.04.2012

Хаджи Берзек Керантух
Хаджи Берзек, сын Адагвы, был предводителем убыхов целых двадцать лет. Он выходил победителем из многих кровавых схваток, и когда генералы русского царя так и не сумели взять его силой, они решили покончить с ним хитростью: объявили, что подарят тысячу рублей серебром тому, кто принесет им голову непокорного предводителя убыхов.
Однако счастье ему сопутствовало: ни одного изменника так и не нашлось. И в конце концов он сложил с себя обязанности руководителя по собственной воле.
Я так и не знаю истинной причины этого: может, преклонный возраст, а может, ход событий увлекал народ убыхов все дальше по пути, который старый и опытный воин считал слишком опасным, но не имел сил препятствовать этому, но, так или иначе, он вдруг отстранился от дел, сложил с себя обязанности военного предводителя, удалился к себе домой и вскоре умер. Это случилось на следующий год после окончания большой войны русских с турками. Место предводителя занял его племянник Хаджи Берзек Керантух.
Многие были недовольны заменой, считали ее не самой лучшей. Но шла война, времени на то, чтобы спорить и колебаться, не было, а на этом человеке все-таки лежал отблеск славы его родственника.
Но вскоре после того как Хаджи Берзек Керантух стал во главе народа убыхов, многим показалось, что выбор все-таки был верным. Взяв власть в свои руки, Хаджи Керантух проявил и твердость, и храбрость, хотя раньше о нем поговаривали, что он способен шататься, как гнилой зуб во рту, туда-сюда, и для таких суждений о нем были свои причины. Незадолго до начала большой войны он помирился с генералами царя, даже получил от них военный чин и жалованье, которое ему платили серебряными рублями, и потом несколько лет, пока его дядя сражался во главе убыхов с генералами царя, он сидел у себя дома на ковре и играл в нарды.
Не знаю, мой дорогой Шарах, как сложилась бы судьба народа убыхов, если бы не эта Крымская война. Когда во время войны русская армия отступила с абхазского и с нашего побережья, великий визирь Омар-паша высадился с войсками в Сухуми. В наших селениях появились муллы, пришедшие через горы из Дагестана и приплывшие вместе с турками, и все они в один голос говорили, что русские разбиты и больше никогда не покажутся в наших местах.
— А мы пришли к вам навсегда,— говорили они,— чтобы водрузить на вершинах ваших гор священное знамя великого султана, наместника аллаха на земле.
Вот тогда-то и качнулся наш Хаджи Керантух от царя к султану, сорвал с черкески погоны и перестал брать серебряные рубли.
В войне царя с султаном владетельный князь Абхазии Хамутбей Чачба остался, как и был, на стороне царя, а наш Хаджи Керантух стал на сторону султана. В это время он и сделался нашим предводителем и уже не качнулся обратно, когда турки вскоре после этого стали сажать своих солдат на корабли, один за другим отплывавшие обратно в Турцию.
Генералы царя начали возвращаться и одно за другим занимать оставленные ими укрепления. И тут Хаджи Керантух проявил твердость и храбрость, которых многие из нас от него не ожидали: турки ушли, а он продолжал воевать с генералами царя. Военные пароходы царя высаживали солдат то около Туапсе, то около Адлера, то в устье реки Сочи.

Отзыв irishka 17.04.2012

Они не спешили наступать в глубь страны убыхов, только строили или восстанавливали свои крепости там, где высаживались, но все хорошо понимали, что они на этом не остановятся. Хорошо понимал это и наш предводитель Хаджи Керантух. Он всюду, где мог, мешал высаживаться на берег солдатам царя и спешил нападать на их укрепления, пока они еще не были достроены.
Мы гордились собственной стойкостью, но, по правде говоря, дорогой Шарах, наш народ к тому времени был уже изнурен войной. Все чаще из-за нее люди не успевали встречаться даже на похоронах и свадьбах, не успевали мотыжить посеянное и не успевали собирать урожаи кукурузы, которую успели промотыжить.
Боже мой, сколько же времени прошло с тех пор и сколько раз с тех пор все менялось в этом непостоянном мире!
Жизнь часто сравнивают с морем, и это правильное сравнение. Потому что, как в жизни, его безжалостные волны иногда сокрушают и хоронят на своем пути все живое, а иногда, словно удовлетворись первой легкой добычей, быстро отступают назад. Но там, где они прокатились туда и обратно, жизнь все равно исчезает, как остатки воды, высыхающие среди раскаленных песков.
Я всегда вспоминаю это, когда думаю о том, что случилось с нами, убыхами, и дай бог, если я сумею рассказать тебе все по порядку — одно за другим.
Вдруг по нашим селениям пронеслась хорошая весть: русские хотят заключить мир и через неделю на берегу Мзымты, там, где туда и обратно ходит паром, присланный царем генерал встретится с нашим вождем, Хаджи Керантухом. А посредником на этих переговорах будет воспитанник убыхов, владетельный князь Абхазии Хамутбей Чачба.
У Хаджи Керантуха бывали раздоры с другими влиятельными людьми из других дворянских родов, но после того как он доказал свою храбрость в боях, народ убыхов относился к нему с доверием. Если ты хочешь знать, каким он был тогда, я могу рассказать тебе это: он был уже не молод, но у него еще не было седых волос, он был среднего роста и крепкого сложения, двигался быстро, как огонь, голос у него был сильный, громкий, а взгляд тяжелый и властный. Он любил подолгу смотреть на человека, пока тот не отведет или не опустит глаза.
Как и многие молодые убыхи, я был опьянен славой и храбростью Хаджи Керантуха. Я так любил его, что всегда был готов преградить своим телом дорогу каждой пущенной в него пуле, и не по моей вине, а лишь по случайности мне ни разу не пришлось этого сделать за те три года, пока я был одним из его телохранителей Три года я был рядом с ним и старался подражать ему во всем: и в том, как он закидывал за пояс полы бешмета, и в том, как он ездил верхом, опустив руку с нагайкой, чуть-чуть свесясь в седле на левый бок.

Отзыв irishka 22.04.2012

Сейчас, когда долгие годы умудрили меня опытом жизни, я, вспоминая, что думал и что делал и тогда и потом Хаджи Керантух, вижу, что он был слишком необузданным, слишком недальновидным человеком. Но в те годы моя молодость и моя неопытность ничего этого не замечали.
Ох, эта молодость! Наверное, самое дорогое в ней то, что она не знает усталости и не умеет оглядываться назад.
Я уже много раз бывал и в набегах, и в схватках, и с обнаженной шашкой прорывался сквозь ружейный огонь, и не отворачивался, видя смерть, и все-таки продолжал чувствовать себя молодым и беззаботным, еще не зная, что уже дошел почти до самого конца тонкой ветки, висящей над бездонной пропастью.
Хорошо помню, что этот день был необычно холодный, хотя весна уже переходила в лето.
На широкой поляне около нашей святыни Бытхи, держа коней в поводу, стояли полторы тысячи готовых к походу воинов. Под семью вековыми дубами, о которых я тебе говорил, Хаджи Керантух совещался с другими, самыми влиятельными в нашем народе, людьми. Все видели, как они, не вставая с места, долго о чем-то спорили, не все знали о чем, но я, как телохранитель, знал: стоял ближе других и слышал. Хаджи Керантух горячился, он не хотел брать с собою столько войска на переговоры с генералом царя.
— Пусть не думает, что я боюсь его,— говорил Хаджи Керантух.— Я возьму с собой только десять человек, а все остальные пусть ждут здесь.
Но все остальные не хотели согласиться с ним, говорили, что встреча может закончиться не перемирием, а войной, что генералам царя нельзя верить, что они уже не раз поодиночке захватывали в плен вождей горцев и высылали их в холодную Сибирь и что, если нынешняя встреча примет опасный оборот, у вождя убыхов должны быть под рукой воины.
Наконец Хаджи Керантух согласился. Закончив спор, все разом встали. Он вскочил на коня и во главе полутора тысяч всадников поехал к реке Мзымте.
Обычно, когда ехало столько всадников, не обходилось без песни. Но в то утро весь наш отряд двигался молча. Мы сами были готовы к бою, но у нас за спиной оставались наши дома, и семьи, и запущенные из-за войны и заросшие бурьяном поля. И хотя мы были готовы к бою, мы не могли не думать о том, что кровопролитие все-таки когда-нибудь должно прекратиться. И может быть, решение о том, что оно должно прекратиться, будет принято еще сегодня до заката солнца.
Вдруг Хаджи Керантух, продолжавший ехать впереди всех, резко остановился, соскочил с коня и стал пристально глядеть в небо.

Отзыв irishka 26.04.2012

И мы тоже спешились и тоже подняли головы к небу и увидели, как по небу, затемнив целую его полосу, летит на запад густая, черная стая воронов. Нам всем стало не по себе, но мы молчали и ждали, что скажет Хаджи Керантух.
— Позовите ко мне Сахаткери,— сказал он, продолжая глядеть в небо и не оборачиваясь.
И через минуту, протиснувшись сквозь ряды воинов, перед ним встал Сахаткери, очень высокий, худой, с жидкими длинными усами и в белой чалме. Он был у нас в стране убыхов главным муллою и единственный среди всех нас ехал в поход без оружия.
— Объясни, что это может значить? — спросил Хаджи Керантух, показывая пальцем на уже удалявшихся птиц.
— Это к несчастью,— сказал Сахаткери. И так же, как и Хаджи Керантух, продолжая смотреть в небо, вслед птицам, добавил: — Не знаю, стоит ли тебе продолжать свой путь. Вороны затмили нам свет дня сегодня, а гяуры, с которыми ты должен встретиться, не дадут нам жить завтра. Аллах уже благословил нас покинуть эту землю и переселиться в другую. И чем скорее мы исполним волю аллаха, тем будет лучше для нас!
Хаджи Керантух перестал смотреть в небо и, опустив голову, долго стоял и думал. И полторы тысячи спешившихся воинов тоже молча стояли, ожидая решения. Было тихо, только похрапывали кони.
Хаджи Керантух так быстро вскочил на коня, что я даже не успел подержать ему стремя. И мы поехали дальше.
Переехав, реку Хосту, Хаджи Керантух приказал разделить войско на три части: одну часть послал к морю, к устью реки Мзымты, чтобы наблюдать за морем,— другую в верховье реки, чтобы перекрыть на всякий случай горные тропы, по которым можно выйти к нам в тыл. Остальных пятьсот всадников он взял с собой и стал спускаться с ними к месту паромной переправы через Мзымту.
На этой стороне реки под большими платанами стоял шалаш, построенный для нашего предводителя. На той стороне были видны две палатки — генерала и владетеля Абхазии.
Русский офицер с переводчиком переехал на наш берег и вернулся на тот вместе с одним из наших убыхских дворян.
После недолгих переговоров было решено, что встреча произойдет на нашем берегу.
Паром приблизился, и с него сошли русский генерал, его офицеры, охрана и абхазский владетельный князь Хамутбей. Я в последний раз видел его,
когда он приезжал оплакать смерть своего воспитателя Хаджи Берзека, сына Адагвы. Хотя он тогда плакал, а сейчас не плакал, выглядел он сейчас еще мрачнее, чем тогда, и, поднимаясь от парома по склону, шел молча, казалось, с трудом передвигая ноги.

Отзыв irishka 27.04.2012

Генерал царя был в мундире с блестящими эполетами, у него было круглое лицо и круглая рыжая бородка,
Я никогда до этого не видел так близко генералов царя. Хотя он был гяур, но ничего особенного и страшного в нем не было.
Когда, идя навстречу друг другу, все сошлись посредине поляны у шалаша, владетельный князь Абхазии Хамутбей первым приблизился к Хаджи Керантуху и, склонившись, поцеловал его в грудь: поступил так, как было положено поступить ему, в детские годы воспитанному в убыхской семье.
Когда начались переговоры, я, охраняя Хаджи Керантуха, стоял за его спиной и слышал каждое слово.
Не удивляйся, дад Шарах, тому, что я, забыв многие другие свои дни, помню каждую минуту этого дня, от первой до последней. Это был день, когда решалась судьба моего народа. Потом были еще дни, когда она решалась, но этот день был первым из них. Я помню все, помню даже хрустевшие под ногами на этой поляне, где мы стояли, засохшие стебли прошлогодней кукурузы. Помню, какое было солнце в тот день: оно то скрывалось, то снова появлялось. И помню задувавший со стороны моря ветер и дождь, который несколько раз начинал накрапывать, но быстро переставал. И помню, каким долгим был спор, и помню, как он становился все громче и громче, потому что Хаджи Керантух был похож во время этого спора на седока, крутящегося на еще не прирученном коне: он не мог овладеть ни собой, ни разговором. Он поминутно менялся в лице, а на лбу у него вздулась жила — верный признак того, что он еле удерживает себя, чтоб не броситься с обнаженным кинжалом на всех, кто с ним спорит.
Я знал его и знал, что все может случиться, и был готов в любую минуту броситься ему на помощь. Наверно, из-за этого, хотя я и слышал каждое сказанное слово, минутами переставал понимать, что говорят, думал о другом — что кинжалы вот-вот сами выскочат из ножен.
Со стороны убыхов вместе с Хаджи Керантухом в переговорах участвовал Дзиапш Ахмет, сын Баракая. Он был человек, известный на всем Кавказе. В молодости учился в Стамбуле, говорил на нескольких языках и, когда предводителем убыхов был старый Хаджи Берзек, сын Адагвы, Ахмет, сын Баракая, вел при нем все дела с иностранцами. Он несколько раз улаживал дела убыхов, ездил и к султану, и в Лондон, и в Петербург. Он был человеком горячим, но хитрым, умел и доходить до предела, и останавливаться там, где не оставалось ничего другого. Так что, как видишь, Ахмет, сын Баракая, не случайно участвовал тогда в этих переговорах.
Генерал царя начал говорить первым, и резкость его слов так не соответствовала спокойствию его лица и голоса, что мне сначала показалось, что генерал говорит одно, а переводчик совсем другое.
— Ты, Хаджи Керантух,— говорил генерал,— принадлежишь к знаменитому роду Берзек, ты человек высокого происхождения, и тебе не подобает сегодня делать одно, а завтра — другое. Его величество император пожаловал тебе чин и жалованье, но ты оказался недостойным милостей императора. Когда началась война, ты отказался от пожалованного тебе императором чина и звания. Вместо того чтобы соблюдать верность России, ты сблизился с турками и сделал это не по их принуждению, а по собственной охоте. С тех пор ты нарушаешь заключенные с нами условия, постоянно держишь под ружьем все мужское население, нападаешь на наши укрепления, ведешь с турками тайные переговоры и получаешь от них оружие.

Отзыв irishka 27.04.2012

— Господин генерал, тебе следует поосторожнее выражаться, когда ты говоришь со мной,— ответил Хаджи Керантух.— Я не заяц, и меня не пригнали сюда твои охотничьи собаки. Я стою на своей земле, и не в кандалах, а с оружием.
Лицо Хаджи Керантуха налилось кровью, но генерал, не меняясь в лице, спокойно ждал, пока толмач не перевел ему всего этого до конца.
— Но тебе и этого мало,— спокойно продолжал генерал с того места, на котором остановился, так, словно пропустил мимо ушей слова Хаджи Керантуха.— Ты все еще возлагаешь надежды на турецкого султана. Мы знаем, что ты просишь у него военной помощи, надеешься получить ее, но хотя ты уверен, что на свете нет никого сильней султана, тебе показалось мало искать помощи только у него. Мы знаем, что Ахмет, сын Баракая, который сейчас стоит рядом с тобой, три года назад ездил от твоего имени в Лондон и просил там у англичан защиты и военной помощи против нас. Об этом писали в английских газетах, и это не осталось тайной. А недавно ты отправил письмо английскому консулу в Сухуми, это тоже не тайна. Оно у нас в руках, и мы можем показать его тебе. Я не хочу тебя оскорблять, но не нахожу для твоих поступков другого слова, как измена.
Когда Хаджи Керантух первый раз прервал генерала, мне казалось, что он сейчас схватится за кинжал. Но теперь, после этой первой вспышки, он стоял и слушал, неподвижный, как глубоко вкопанный в землю столб,— одной рукой уперся в бок, а другую держал на белой костяной рукояти шашки. На генерала он не смотрел, смотрел через его голову на верхушки гор, над которыми столпились тучи. Могло показаться, что он ничего не видит и не слышит. Толмач от волнения путался и заикался, и Хаджи Керантуху, который понимал русский язык, наконец надоело это, и он, не дослушав переводчика, с сердитой усмешкой посмотрел на генерала:
— Да, правда. Я совершил бы измену, если бы, как некоторые другие владетельные князья на Кавказе, ради ваших чинов и ваших серебряных
рублей предал бы свой народ. Но, слава аллаху, как видите, меня ничто не соблазнило. Господин генерал, ты называешь это изменой. Но как назвать то, что делаешь ты, который пришел сюда с бесчисленным войском, чтобы выгнать убыхов с их земли?
Скажи мне, если бы собрались на совет все великие государи и спросили бы твоего царя, что ему сделали плохого мы, убыхи, в чем он их обвиняет, за что уничтожает,— я хотел бы знать, что он мог бы на это ответить.
Да, ты сказал мне правду: мы когда-то приняли ваше подданство, надеясь, что нам в этом подданстве будет хорошо жить. Но наши надежды были обмануты. Мы привыкли вести морскую торговлю, ни у кого не спрашивая, чем нам можно торговать и чем нельзя. Вы запретили приставать к нашему побережью всем кораблям, кроме ваших. Вы стали называть разбойниками наших дворян и запретили им продавать в рабство пленных, которых они взяли в бою. У нас свои законы, а у вас свои. Мы не хотим, чтоб ваши чуждые нам законы стали ярмом на нашей шее. Вы хотите лишить нас нашей мусульманской веры. Мы знаем, что, как только мы окажемся в вашей власти, вы начнете насильно крестить наших детей. Когда вы во время войны не можете защитить от турок это побережье, вы уходите, оставляя его и нас на произвол судьбы! А когда возвращаетесь — начинаете бранить нас изменниками! Какой же, я спрашиваю, мир может быть заключен между нами?

Отзыв irishka 27.04.2012

Генерал, ничего не ответив, вынул из кармана платок, вытер выступивший на белом лбу пот и, заложив руки за спину, подошел к стволу платана и стал разглядывать его так, словно прикидывал, как бы получше срубить его. Потом вдруг повернулся и обратился к Ахмету, сыну Баракая:
— Уважаемый Ахмет, сын Баракая, я думаю, что ты не последний человек среди убыхов, и мне хотелось бы услышать сегодня и твой голос.
Ахмет, сын Баракая, как стоял, вытянувшись во весь свой высокий рост, так и не шелохнулся и ответил на вопрос генерала не сразу, а когда уже всем показалось, что он так и не ответит:
— Вы не понимаете нас, господин генерал, а мы не понимаем вас.
У Хаджи Керантуха зло блеснули глаза,— наверно, ему не понравились слишком спокойные слова Ахмета.
А генерал, услышав их, улыбнулся:
— Ты слишком мудр, Ахмет, сын Баракая, ты хочешь, как это у вас говорят, чтобы и курица была со всех сторон поджарена, и палка, на которой ее вертят над огнем, осталась цела. Но эта мудрость не для войны. На войне так не бывает!
Генерал заложил руки за спину, медленно прошелся взад и вперед и, встав перед Хаджи Керантухом, сказал громко и медленно:
— Вы сами вынудили его величество государя императора принять против вас крайние меры. Другие горцы оказались предусмотрительнее вас: или переселились в долины, или сложили оружие и обещали жить с нами в мире, а вы все еще воюете, все еще надеетесь на султана. Его величество государь император еще в прошлом году, находясь на Кавказе, изволил принять по вашему делу высочайшее решение, о котором я обязан напомнить вам еще раз, наверное в последний: «Убыхи должны решить, желают ли они переселиться на Кубань, где получат в вечное владение земли и сохранят свое народное устройство и суд. Если нет, пусть переселяются в Турцию».
Генерал замолчал, ничего не добавив от себя к этим словам, роковым и уже не новым для всех, кто присутствовал на переговорах. Когда царь произносил эти слова, сидя на застланном буркой пне, вокруг его толпилось много людей, и эти слова быстро облетели тогда весь Кавказ. И все-таки, вдруг повторенные здесь в этот день на переговорах о мире, они прозвучали как гром над головой!
— Если бы далекие от нас равнины Кубани, куда ты хочешь переселить нас, были бы хороши для жизни, там бы давно всюду жили люди,— сказал Хаджи Керантух.— Мы живем у моря и привыкли торговать. Мы привыкли охотиться в горах, мы привыкли угонять скот на горные пастбища, мы привыкли жить здесь, а не там. Нет, господин генерал, мы не положим свою голову в твой капкан. Как только мы оставим наши горы, которые защищают нас от тебя, и переселимся на пустые равнины Кубани, вы будете делать с нами все, что вы захотите. Вы объявите нашим крестьянам, что у вас отменено крепостное право, и нам неизвестно, кому, и как, и какие земли вы будете там давать или продавать вместо тех, которые отнимете у нас здесь. Вы хотите, чтобы, переселившись туда, крестьяне начали спорить с нами, своими покровителями, чтобы возникло непослушание и пропало их уважение к нам. Вы будете поощрять эти раздоры, чтобы вам было легче справиться с нами!

Отзыв irishka 29.04.2012

На этот раз Хаджи Керантух не сумел сохранить спокойствие. Он говорил горячо, быстро и сбивчиво, а генерал стоял и молчал — и ждал, когда он кончит.
Но когда он кончил, заговорил не генерал, а все время молчавший до этого владетельный князь Абхазии Хамутбей Чачба.
— Если через горный перевал ведет только одна дорога и другой нет, то приходится идти по этой дороге,— сказал он.— Не обижайся на мои слова, но у вас, убыхов, уже нет времени на колебания и нет двух дорог через перевал.
Хамутбей Чачба сказал это тихо, и видно было, что каждое слово дается ему с трудом.
— Как бы плохо нам ни было, оставь нас один на один с русскими. Я больше не прошу твоего посредничества! — перебив его, крикнул Хаджи Керантух, но этот крик не остановил Хамутбея:
— Я вскормлен убыхским молоком и воспитан в убыхской семье. Я молочный брат убыхов, и я обязан предостеречь их от беды. Я желаю убыхам того же, что я желаю абхазцам,— ни больше ни меньше, ни лучше ни хуже. И если понадобится, я докажу это, не пожалею себя.
Но Хаджи Керантух снова прервал его, так и не дав договорить:
— Мне трудно верить твоим словам. Мы, убыхи, помним, как ты воевал против нас вместе с генералами царя. Ты вспомнил о молоке. Но ты сам смешал с ним кровь. И перед своими абхазцами тебе тоже нечем похвалиться. Не ты ли поливал землю кровью тех из них, которые не хотели подчиниться царю? Ты говоришь, что ты жалеешь нас. Но разве ты жалел своих? Разве ты не грыз собственными зубами собственное тело?
Если б твой дед Келишбей, когда-то объединивший всех нас, жил бы до сих пор, ни вы, абхазцы, ни мы, убыхи, не оказались бы на краю этой пропасти! Но он погиб, его нет, твой отец Сафарбей без выстрела уступил русскому царю всю Абхазию, а теперь ты хочешь накинуть аркан и на нашу шею.
Владетельный князь стоял неподвижно, понурив голову, а Хаджи Керантух в бешенстве метался перед ним, осыпая его оскорблениями.
— Никто не дарил нам эту землю,— наконец оставив в покое владетельного князя и остановившись перед генералом, сказал Хаджи Керантух.— Но никто и не отнимет ее у нас, пока мы живы. Мы просим перемирия, а если нет — будем воевать.
Хаджи Керантух левой рукой продолжал сжимать рукоять шашки, а правую вскинул перед собой так, словно обнажил оружие.
Толмачи еле успевали переводить, а я не отрывал глаз от генерала и стоявших за ним русских офицеров, чтобы в случае опасности успеть обнажить шашку.
Генерал пристально посмотрел на Хаджи Керантуха, помолчал, усмехнулся и наконец сказал:
— Хорошо. Война так война! И все-таки хочу спросить тебя, берущего на себя смелость решать судьбу своего народа, еще одно: я знаю, что, продав все свое имущество, вы еще какое-то время сможете покупать оружие у турецких купцов и у английских контрабандистов. Пока что оружие у вас еще будет, и мы даже знаем, что недавно из Англии тебе прислали шесть
нарезных пушек и вместе с пушками двух инструкторов, которые обучают твоих воинов. Но пойми, что весь твой народ все-таки только горсточка людей. Неужели ты не понимаешь, что ты не можешь с этой горсточкой одолеть нас? А если понимаешь, то зачем хочешь погубить весь свой народ без всякой надежды на победу?

Отзыв irishka 29.04.2012

Все ждали, что ответит на это Хаджи Керантух, и никто не знал, что он ответит.
— Не беспокойся о нас, господин генерал,— стараясь возвысить голос как можно громче, чтобы его как можно дальше слышали, сказал, почти крикнул Хаджи Керантух.— Никто еще не измерял храбрость людей их числом! Но у нас достаточно и оружия, и людей, которые умеют носить его. А если у нас не хватит воинов, мы кинжалами распорем животы своих беременных жен и добудем новых воинов из их утробы!
Сказав это, Хаджи Керантух посмотрел в мою сторону и крикнул: «Лошадей!» — так сердито, словно я был в чем-то виноват.
Генерал ничего не ответил, только пожал плечами и посмотрел на владетельного князя Абхазии, будто хотел сказать ему: «Ну как, теперь и ты убедился, что из этого ничего не могло выйти?»
Но Хамутбей Чачба не двинулся с места под этим взглядом. Он все еще не хотел уходить и стоял, скрестив руки на груди.
Генерал с нетерпением взглянул на него, но он и тут не двинулся с места, а, продолжая стоять все так же, скрестив руки на груди, вдруг медленно и тихо обратился к нашему предводителю:
— Мой молочный брат Хаджи Керантух, я еще раз прошу тебя выслушать меня. Никому из нас не подобает спешить, когда приходится делать выбор между жизнью и смертью. Прежде чем снова обнажать шашки, подумай о том, что война в Дагестане кончилась, что она кончилась и в Чечне, и повсюду на Северном Кавказе. Кавказ стал владением русского императора, а те, кто не согласились с этим, переселяются за море, где, как я думаю, их не ждет ничего хорошего. Все равно впереди — мир. Такой или другой, хороший или плохой, но мир. И он все равно наступит на всем Кавказе. Может быть, убыхи, стоя сейчас по колено в крови, чужой или своей, еще не успели понять, что война иссякла, что она кончается, что, если они будут продолжать эту войну, они в конце концов убьют самих себя! Кто их толкает на это безумие, чужая рука или чужой язык?
Мой молочный брат, я прошу тебя ради памяти моего воспитателя Хаджи Берзека, сына Адагвы, ради того, кто многие годы предводительствовал убыхами, дай мне возможность приехать к вам. Пошли гонцов и созови самых мудрых людей своего народа. В назначенный тобой день я приеду один, без генерала, давай выслушаем вместе и меня, и тебя, и их. Что ты ответишь мне на это перед тем, как мы с тобой расстанемся?
— Раз ты попросил меня об этом во имя памяти Хаджи Берзека, сына Адагвы, и связал меня этой просьбой по рукам и ногам, приезжай к нам и выслушай мнение народа, молоком которого ты вскормлен. Но приезжай не позже конца следующей недели. Мы не можем долго ждать тебя. Прощай!
Хаджи Керантух приложил руку к сердцу, на мгновенье склонил голову и быстро пошел к лошадям.
Оглянувшись, я еще успел увидеть, как генерал и владетельный князь Абхазии садятся на паром. Это, наверно, заметили и на том берегу: оттуда донесся барабанный бой, солдаты поднимались из-под деревьев, где они отдыхали, и строились в ряды.
А мы во главе с Хаджи Керантухом уже сидели на конях. Он поднял кверху нагайку, и в ту же секунду пронзительно затрубила труба. Это был сигнал, который значил, что переговоры о перемирии прерваны и все, кто носит оружие, должны снова держать его наготове,— так говорила труба.

Отзыв irishka 06.05.2012

Как убыхи встретили своего молочного брата
Я сам не видел своими глазами всего того, о чем хочу рассказать тебе, но об этом приезде Хамутбея Чачбы так много говорили в народе тогда и так часто вспоминали потом, уже в изгнании, что я вычерпаю тебе из пересохшего колодца моей памяти все, что осталось там на дне.
Мой дорогой Шарах, тебе важно знать об этом все, что я помню, все до последнего слова. Потому что тот день, когда в страну убыхов приехал их молочный брат Хамутбей Чачба, наверное, был самым последним днем, когда нам еще не поздно было сделать другой выбор, чем тот, который мы сделали…
В тот вечер Зауркан действительно вычерпал для меня из колодца своей памяти все, что спустя три четверти века осталось там на дне и было связано с событием семидесятипятилетней давности, с приездом Хамутбея Чачбы в страну убыхов.
Я успел уже заметить и оценить необычайную цепкость памяти Зауркана в тех случаях, когда он вспоминал о том, что видел своими глазами и слышал своими ушами. Но в данном случае дело было не так, и он сам счел нужным предупредить меня об этом. И в самом деле, в его памяти сохранилось не событие, о котором он рассказывал, а только обрывки слухов, распространившихся об этом событии, и обрывки сложившихся вокруг него легенд и песен. Поэтому в данном случае, изменив своему обыкновению, я не буду приводить речь Зауркана, а расскажу об этом событии все, что, изучая эту особенно интересную для меня страницу истории абхазцев и убыхов, я узнал из самых разных источников, еще до своей поездки к Зауркану. И пополню все это лишь некоторыми подробностями из его рассказа, теми, которые показались мне наиболее достоверными. И только
в заключение дословно приведу самый конец рассказа Зауркана, при всей легендарности изложения опирающийся, однако, на совершенно точно установленный исторический факт.
Поездка владетельного князя Абхазии Хамутбея Чачбы к убыхам, о которой вспоминал Зауркан, была предпринята тем же летом, что и переговоры, в которых Хамутбей Чачба столь неудачно пытался взять на себя роль посредника.
Теперь ему предстояло ехать к убыхам, и, судя по тому, кого он взял и кого пытался взять с собой в эту поездку, он, очевидно, прекрасно понимал, насколько она важна не только для убыхов, но и для него самого, для его собственного положения в глазах нового наместника Кавказа великого князя Михаила Николаевича.
Неудача поездки к убыхам могла подорвать его и без того непрочное положение, и Хамутбей Чачба решил взять с собой к убыхам людей, преданных ему, влиятельных в Абхазии и, по тем или другим причинам, способных повлиять и на убыхов. Он взял с собой Емхаа Алгыда из Самурзакана, Гиргуала Чачбу из Абжуй и девяностолетнего Маана Каца из Бзыби, который, несмотря на свой возраст, продолжал оставаться советником владетельного князя по иностранным и вообще по всем наиболее сложным делам.
С одной стороны, казалось бы, брать с собой Маана Каца в эту поездку к убыхам было рискованно, потому что он, так же как сам владетельный князь, не раз за свою жизнь заодно с царскими генералами воевал и против цебельдинцев, и против садзов, и против убыхов, и сейчас его появление могло напомнить об этих старых и кровавых делах. Но, с другой стороны, ехать без него в этот опасный путь владетель считал еще более рискованным: дело в том, что сводная сестра Маана Каца, рожденная почти на пятьдесят лет позже него, была замужем за Хаджи Керантухом. Предполагалось, что это не только уменьшит опасность поездки, но и может помочь при переговорах.

Отзыв irishka 07.05.2012

Хамутбей Чачба хотел взять с собой еще двух спутников, захватив их по дороге, но это ему не удалось. Маршан Алмахсит из Цебельды предусмотрительно отправился на охоту, а князь Гечба Рашид из страны садзов, когда владетельный князь, проезжая мимо, послал за ним, сказался больным. О причине болезни догадаться было нетрудно: при мирном исходе дела Гечба не хотел в него вмешиваться, а при кровавом исходе, очевидно, стал бы на сторону Хаджи ?ерантуха.
Владетельный князь понимал, что, если б эти двое поехали с ним, ему легче было бы склонить убыхов к мирным решениям, и мысль эта тяготила его всю дорогу.
Переехав реку Мзымту, всадники на своих отборных лошадях быстро двигались к северу. Слева от дороги то скрывалось, то снова показывалось
море, и на одном из таких поворотов они заметили быстро отплывавшую от берега фелюгу.
Владетельный князь остановил коня и спросил догнавших его спутников, как они думают — чья это фелюга?
— Спешит уйти. Значит, не русская,— ответил Маан Кац, привстав на стременах, чтобы получше разглядеть фелюгу.
— Наверно, турецкие купцы,— сказал Гиргуал Чачба.— По правде говоря, Хаджи Керантух прав, должны же убыхи с кем-то вести торговлю.
— Опять привезли английское оружие,— сказал владетельный князь, глядя уже не на море, а на вьющуюся по холмам и терявшуюся в лесу тропинку.
По ней, вытянувшись в цепочку, поднималось десятка три вьючных лошадей, тяжело нагруженных оружием. Владетельный князь долго стоял, не трогаясь с места, пока последняя лошадь с оружием не скрылась в лесу.
— Плохо, очень плохо. Не знаю, кто платил за это оружие деньги, но народ убыхов заплатит за него кровью. Будет беда,— сказал Хамутбей Чачба.
Его спутники запомнили эти слова, расцененные ими как пророчество, во всяком случае, именно такими они и остались в рассказах стариков, записанных уже в двадцатых годах нашего века.
Владетельный князь Абхазии Хамутбей Чачба имел к тому времени звание генерал-адъютанта русской армии и был награжден несколькими русскими военными орденами. И то и другое он получил за то, что помогал царским генералам покорять горцев, которые не хотели быть ни под русской, ни под его княжеской властью. Направляясь к убыхам, он, конечно, меньше всего хотел напомнить им обо всем этом своей русской генеральской формой и орденами и поэтому ехал одетый запросто в дорожную черкеску, ехал как горец к горцам. Об этой подробности есть несколько свидетельств очевидцев. Они свидетельствуют также, что ехал он почти всю дорогу молча и в самом мрачном настроении, углубленный в какие-то тяжелые думы.
О чем он мог думать, направляясь к убыхам? Не пытаясь ответить на этот вопрос, сделаю другое: напомню о некоторых фактах биографии и обстоятельствах жизни владетельного князя Хамутбея Чачбы, которые усложняли его положение вообще, и в особенности в предстоявших ему переговорах с убыхами.
Думал или не думал он обо всем этом именно в тот день, но подумать ему было о чем. Еще до Крымской войны твердо став на сторону русских генералов в их борьбе с горцами и тем расширив и укрепив свою собственную владетельскую власть, Хамутбей Чачба во время Крымской войны оказался в достаточно трудном положении. Русские военные части уходили с черноморского побережья и грузились на корабли.

Отзыв irishka 07.05.2012

Русские генералы по стратегическим соображениям временно оставляли Абхазию, выводили из нее все свои военные силы. Владетельный князь, почувствовав опасность своего положения, сначала уехал в Мингрелию к родственникам своей жены, князьям Дадиани, но потом, невзирая на риск, решил все-таки вернуться в свое княжество.
Еще по пути к Сухуми его ожидало не сулившее ему добра зрелище: на горизонте маячили мачты двигавшихся к берегу турецких военных кораблей. Едва он успел появиться в своем княжеском дворце, как его — один за другим — стали осаждать гости. Сначала приехал, причем не из Дагестана, а из Стамбула, один из наибов Шамиля, Магомет Амин, и с ним черкесский князь Сафарбей. Их целью, которую они ни от кого и не скрывали, было распространение идей газавата среди горцев Западного Кавказа. А к абхазскому владетелю они явились, чтобы склонить его на сторону Турции. Разговоры были долгие, споры яростные, однако владетельный князь не поддался и на сторону турок не перекинулся.
Вслед за этими двумя в Сухуми появился турок Омер-паша, занимавшийся при стамбульском правительстве кавказскими делами. Он намеревался лично вручить владетельному князю Абхазии письмо с воззванием великого визиря к горцам Кавказа о борьбе против гяуров под священным знаменем газавата. Но Хамутбей Чачба принять это письмо отказался, заявив, что он не мусульманин, а христианин.
Следующий посетитель назвал себя Мехмедбеем. На самом деле это был известный в Европе авантюрист Бандья. Этот человек, один из тех, кто следовал известному еще с античных времен девизу: «Где лучше, там и родина», именовал себя «главнокомандующим европейской армией на Кавказе».
Именно этот человек вместе с двумя другими пользовавшимися английской поддержкой европейскими авантюристами — Лапинским и Брауном — появился у владетельного князя Абхазии, убеждая его в том, что нет силы на свете, которая могла бы устоять против соединенной мощи британского льва и султанского полумесяца.
Владетельному князю было обещано все — от современного оружия до немеркнущей славы в веках. И все-таки он не поддался и тогда, и позже, когда по всему абхазскому побережью начали высаживаться турецкие войска и, вдобавок к этому, многие князья и дворяне, склонявшиеся к переходу на турецкую сторону, стали упрекать Хамутбея Чачбу в том, что он ослеп и не видит, на чьей стороне сила.
Упорство, которое проявил абхазский владетель в те трудные для него дни, объяснялось двумя главными причинами: он лучше многих других представлял себе истинную силу русских и, несмотря на все их неудачи в Крымской войне, не верил, что они ушли из Абхазии навсегда и безвозвратно. А если так, то, оставаясь верным русским, он в будущем, после войны, сохранял в составе Русской империи свое владетельное
княжество, свои обширные личные земельные владения и те ежегодные десять тысяч рублей серебром, которые он уже давно привык получать из императорской казны.

Отзыв irishka 10.05.2012

Но была и вторая причина, из-за которой он проявлял упорство: он знал, что есть немало абхазцев, не одобрявших его русской ориентации, но знал и другое — после трех столетий владычества султана многие абхазцы, и, пожалуй, даже большинство, успев на своей шкуре достаточно хорошо испытать, что это такое, не одобрят и готовности отдаться под власть турок. И если против него вспыхнет из-за этого восстание, то еще вопрос, поддержат ли его турки, не найдут ли вместо него кого-нибудь другого, более для них удобного.
Изучая историю того времени, я нашел свидетельства сложности положения, в котором тогда оказался абхазский владетель, даже на страницах лондонского «Таймса», корреспондент которого писал именно в это время из Сухуми:
«Отвращение здешних абхазцев к туркам не подлежит никакому сомнению… Они не только не помогают нам, но еще и разрушили несколько мостов, которые облегчали бы наше движение, и портят везде, где могут, дороги. Высшие классы в этом народе не скрывают своего сочувствия и привязанности к России и ожидают не иначе как с ужасом вторжения турок».
Упорство, проявленное владетельным князем во время Крымской войны, было вознаграждено. Русские вернулись в Абхазию, и в первое время после их возвращения Хамутбей Чачба чувствовал себя настоящим владетелем Абхазии.
Однако кавказская война шла к концу. Шамиль пал, военные действия повсюду, кроме Западного Кавказа, утихали, и правительство царя видело все меньше смысла в дальнейшей поддержке тех владетельных князей и ханов, которые в былые времена становились на его сторону в борьбе с не покоренными еще тогда горцами. К 1862 году абхазское владетельное княжество оказалось последним на всем Кавказе. И быть может, его тогда же и упразднили бы, если бы наместник Кавказа, князь Барятинский, не написал самому царю, защищая Хамутбея Чачбу: «В преследовании князя я не вижу никакой надобности, а скорее вред. Влияние его в Абхазии на соседние племена, как мне известно, еще очень важно. Поэтому расположить этого человека к нам считаю очень полезным…»
Но с тех пор, за два года, времена переменились к худшему, и новый наместник Кавказа, великий князь Михаил Николаевич, считая, что сохранение в дальнейшем владетельного княжества Абхазии вряд ли принесет какую-нибудь новую пользу, думал только о том, как бы поскорее и понезаметнее упразднить его, чтобы даже своим названием не напоминало о какой-то былой независимости.

Отзыв irishka 11.05.2012

До Хамутбея Чачбы доходили слухи об этих планах вместе с тревожными сведениями о происходившей в России крестьянской реформе, которая неизвестно когда, как и с чего, но так или иначе начнется и здесь у него, в Абхазии. Он думал и о собственной судьбе, и о судьбе своего единственного сына Георгия, которого уже давно привык видеть в мыслях будущим владетелем Абхазии. Ему хотелось хотя бы выиграть время, хотя бы еще на несколько лет оттянуть те проектируемые новым наместником планы упразднения княжества, о которых все чаще доходили слухи.
Трезво оценивая силу русских, абхазский владетель был искренен, когда хотел удержать убыхов от продолжения кровопролитной и безнадежной борьбы. А то, что упорство Хаджи Керантуха, решившего продолжать эту борьбу, подогревалось тайными приездами сменявших друг друга турецких агентов, было хорошо известно Хамутбею Чачбе и ослабляло в его душе ту меру сочувствия, которое он испытывал к убыхам, отдавая должное их мужеству.
Мужества у Хаджи Керантуха хватало, а ума и дальновидности — нет. Однако Хамутбей Чачба ехал на переговоры с убыхами не только потому, что его тревожила их будущая судьба, но и потому, что, пожалуй, еще больше его тревожила судьба собственная.
Он не без основания считал, что непримиримость и строптивость Хаджи Керантуха оказывают возбуждающее влияние и на его собственных подданных — абхазцев, особенно из Цебельды и других мест, где они тесно соседствуют с убыхами. Он считал, что если убыхи в результате его переговоров с ними пойдут на примирение с русскими, то это скажется и на его собственных подданных, то есть, вернее, на тех из них, которые сейчас только считаются его подданными, а на самом деле выходят из повиновения при первом удобном случае.
Ему казалось, что если удачные переговоры с убыхами помогут ему совладать с непокорной частью абхазцев, то это утвердит его авторитет в глазах русских и, может быть, заставит их отказаться от мысли об упразднении владетельного княжества. А если ему во время переговоров с убыхами удастся добиться того, что не удалось добиться месяц назад русскому генералу, то этот успех может поставить его, Хамутбея Чачбу, так высокого в глазах русского наместника на Кавказе, что об упразднении его владетельного княжества не будет больше разговора, во всяком случае, на многие годы вперед.
Сделанное мною здесь отступление от рассказа Зауркана Золака преследует единственную цель — на основе того сравнительно немногого, что мне до сих пор удалось узнать о владетельном князе Хамутбее Чачбе, личности в масштабах нашей Абхазии исторической, мне хотелось определить и то место, которое в его жизни занимала эта поездка к убыхам накануне происшедшей с ними трагедии, и те причины, которые толкнули его поехать на эти, весьма рискованные для него, переговоры.
А о том, во что все это вылилось, и чем кончилось, и, самое главное, в каком виде сохранилось в памяти современников, даст представление та последняя, наиболее связная часть рассказа Зауркана, о которой я уже упоминал и которую записал дословно

Отзыв irishka 14.05.2012

Повторяю, что, несмотря на легендарные подробности этого рассказа, основа его, сами факты точно соответствуют действительности:
— Ты можешь верить или не верить мне, дорогой Шарах, но люди рассказывали мне — и не один человек, а многие, и не один раз, а много раз,— что всю дорогу, пока князь Хамутбей ехал от самого своего дома до страны убыхов, все эти два дня и две ночи он молчал, как немой, не сказал никому ни одного слова.
И в первый раз заговорил, только когда — уже в стране убыхов — вдруг увидел в лесу высокого белоснежного коня, который спокойно пасся на зеленой поляне. Князю Хамутбею понравился конь, и он повернулся к ехавшим вслед за ним всадникам, чтоб показать им на этого коня, но когда они подъехали к князю, то белого коня на поляне уже не увидели. Он исчез так, словно его здесь никогда и не было.
И тогда, остановившись посреди поляны со своими спутниками, князь впервые за эти два дня и две ночи заговорил и рассказал им, как в детстве, когда ему было семь лет, он ехал по этой же дороге, но только наоборот — не из страны абхазцев в страну убыхов, а из страны убыхов в страну абхазцев.
Ему было всего семь лет, но он ехал, как взрослый, верхом на высоком белоснежном коне и был одет в такую же белую, как конь, черкеску, на голове у него была белая папаха, а за плечами белый башлык. А рядом с ним на буланом коне ехал его воспитатель Хаджи Берзек, сын Адагвы, а за их спиной ехали сто всадников убыхов, и пели походные песни, и, не сходя с коней, стреляли в воздух, как стреляют, когда возвращаются после победы.
И каждый, кто по пути видел этих всадников, не мог оторвать от них глаз.
Те, кто не знал, спрашивали: «Кто они?»
А те, кто знал, отвечали: «Это возвращается к своему отцу сын владетеля Абхазии Сафарбея, который был отдан на воспитание в страну убыхов. Да будет счастлив молодой князь, возвращающийся к себе домой! Да настанет время, когда народ благословит его имя!»
Воспитатель маленького Хамутбея, Хаджи Берзек, сын Адагвы, чтобы не утомить его, дважды останавливался по дороге на ночлег, сначала у князей Рыдба, а потом у князей Инал-Ипа, и на каждом из этих ночлегов были пиры, и лишь на третий день они приехали в Лыхны, в дом владетельного князя Абхазии Сафарбея. Три дня и три ночи шел пир, и не только воспитателю маленького князя Хаджи Берзеку, сыну Адагвы, но и всем ста
сопровождающим его всадникам убыхам были сделаны самые дорогие подарки.
Но когда маленького Хамутбея захотели отвести в его комнату в доме отца, он вспомнил свою молочную мать, оставшуюся в стране убыхов, и горько заплакал, и как ни ласкала, как ни утешала его родная мать, так и не смогла его утешить. И когда его воспитатель Хажди Берзек, сын Адагвы, двинулся со своими всадниками в обратный путь, маленький Хамутбей вырывался из рук и пытался вскочить на лошадь, чтобы уехать обратно в страну убыхов вместе со своим воспитателем.

Отзыв irishka 17.05.2012

Так, увидев вдруг появившегося и вдруг исчезнувшего белого коня, рассказал о своем детстве своим спутникам опечаленный этими воспоминаниями Хамутбей Чачба.
И его спутники, решив развеять эту печаль, пришпорив коней, стали джигитовать на поляне, и стреляли на скаку из пистолетов в маленькие зеленые яблочки на диких яблонях, и каждый раз сбивали их выстрелом, но даже и этим не смогли развеселить князя.
Он снова молча ехал впереди них, пока не показалась та широкая поляна с семью дубами и с нашим святилищем, где хранилась наша Бытха и где по уговору должны были встретить убыхи своего молочного брата.
Князь Хамутбей выехал на опушку леса и увидел перед собой поляну, но она была пуста. Под могучими, росшими на ней дубами не стоял и не ждал его ни один человек.
— Что случилось? Почему никого нет? — спросил князь Хамутбей, оглядывая поляну, и, ни от кого не дождавшись ответа, тронул коня.
Он еще не успел доехать до середины поляны, как увидел на другом ее конце что-то непонятное, черное, двигавшееся ему навстречу. Он ехал еще и минуту, и две, прежде чем понял, что ему навстречу идут женщины с распущенными волосами, в черном с головы до пят, идут так, как ходят женщины на похоронах.
Князь Хамутбей и его спутники спешились и, отдав коней телохранителям, пошли навстречу надвигающейся черной толпе женщин. Они шли навстречу женщинам и в тревоге спрашивали друг друга:
— Куда они идут? И почему их так много? Что случилось? Кто умер?
А женщины все приближались, и наконец князь Хамутбей увидел, что впереди, одетая, как и все они, в черное, идет, распустив седые волосы, вскормившая его своим грудным молоком вдова Хаджи Берзека, сына Адагвы.
Узнав ее, князь Хамутбей поспешил к ней навстречу, но старуха, когда он оказался рядом с нею, даже не посмотрела на него.
Она шла и плакала, словно была у изголовья покойника, и с нею вместе плакали все другие женщины.
Она по-прежнему не обращала внимания на своего молочного сына и плакала и причитала, и, прислушавшись к этим причитаниям, он услышал слова, которых лучше ему было бы не слышать до своего смертного часа.
Слышал ли ты, прохожий, о моем горе? Слышал ли ты, как я несчастна? Слышал ли ты, что, вскормленный моей грудью, Умер воспитанник мой князь Хамутбей? Умер страшною смертью, такой, что земля не примет Опозоренный умер, неоплаканный умер. Убыхи потеряли своего молочного брата. Абхазцы потеряли своего князя…
А вслед за старухой из толпы причитавших женщин вышла с распущенными, доходившими ей до пят косами молочная сестра Хамутбея и, с силой ударяя кулаками в голову, закричала так, что заглушила слова своей матери:

Отзыв irishka 20.05.2012

О Хамутбей, скажи, что мне делать? Что мне делать, твоей несчастной молочной сестре? Неужели из-за царского серебра Ты предал землю вскормивших тебя убыхов? Страшно подумать, какою смертью ты умер!
Женщины рыдали все громче, и среди них, низко опустив голову, неподвижно, словно превратившийся в камень, стоял князь Хамутбей. Он видел на своем веку немало несчастий, но такого несчастья и позора ему еще не приходилось переносить за всю свою жизнь.
Хаджи Керантух, дав согласие на его приезд в землю убыхов, сделал так, что его встретили не как молочного брата, а как смертельного врага.
Наконец, выйдя из оцепенения, Хамутбей кинулся из толпы женщин к своему коню, добежал до него и вскочил в седло.
— Плачь, моя кормилица-мать! — крикнул он сквозь слезы.— Плачьте, мои молочные сестры! Я, ваш воспитанник, плачу вместе с вами. Плачьте, плачьте, плачьте сейчас, потому что потом не успеете! Плачьте, потому что погибла страна убыхов. А ты, Хаджи Керантух, ты, который, наверное, смеешься сейчас над тем, что я плачу, помни, что не на мою, а на твою голову падет проклятье твоего народа!
Выкрикнув все это сквозь слезы, не стыдясь и не вытирая их с лица, князь Хамутбей огрел плеткой коня и понесся как сумасшедший через поляну, словно хотел как можно скорее оставить подальше у себя за спиной рыдания и причитания женщин. И его спутники тоже как сумасшедшие скакали вслед за ним, обгоняя друг друга.

Отзыв irishka 22.05.2012

Шардын, сын Алоу
В тот горький для нашей семьи день все мы, кроме моего младшего брата, были дома. Он продолжал сражаться с русскими, и мы не знали, где он и что с ним. Мой отец Хамирза еще три дня тому назад был ранен в правую руку, его рана гноилась и болела, но он не хотел лежать; с утра встал, заново наложил на рану болеутоляющие травы, перевязал поверх них руку и, не находя себе покоя, бродил взад-вперед и по дому и по двору. Моя мать и обе мои сестры с утра уходили к соседям — вместе с другими женщинами нашего поселка ткали там сукно для воинов — и вернулись лишь к середине дня, чтобы заняться домашними делами.
Я приехал последним: несколько дней подряд был неотлучно, как телохранитель, рядом с Хаджи Керантухом, под пулями и в рукопашных схватках.
Сегодня должно было начаться собрание предводителей народа, на котором предстояло решить, что же делать дальше? Я прискакал вместе с ним на это собрание, и он отпустил меня переночевать дома.
Холодный день уже клонился к вечеру, снег, густо падавший с самого утра, только что перестал идти, когда к нашим воротам подъехал на своем низкорослом, но сильном муле воспитанник моей бабушки, молочный брат моего отца Шардын, сын Алоу.
Я выскочил первым, чтобы подержать ему стремя, пока он сойдет с мула, а вслед за мной его окружила вся наша семья.
— Как твоя рана? — спросил Шардын, сын Алоу, у моего отца.
— Не стоит говорить о ней,— ответил отец, стесняясь признаться гостю в том, что его мучает боль, и пряча раненую руку за спиной.
— Наш дорогой брат, наша надежда, пусть минуют тебя все несчастья и все болезни, пусть они перейдут ко мне,— сказала моя мать и по обычаю, чтоб отвести от него все болезни, три раза обошла вокруг Шардына и поцеловала его в грудь.
Мои сестры, смущаясь, повторили вслед за ней все, что она сделала.
Шардын вошел в дом, и мы вслед за ним. Я помог ему снять бурку и папаху, отряхнул их от снега и повесил на стену.
Шардын, сын Алоу, был невысокий, широкоплечий и очень сильный, но талия его уже давно округлилась, потому что он любил много есть. На его могучей груди кольцами скручивался кончик его длинной черной бороды.
Мать положила на лавку перед пылающим очагом кожаную подушку, которая была у нас предназначена только для почетных гостей, и Шардын сел на нее.
Мы, младшие, конечно, и не думали садиться в его присутствии, но и мать и отец, хотя они оба были старше Шардына, тоже остались стоять в присутствии такого знатного родственника.

Отзыв irishka 23.05.2012

Мать, как всегда, когда Шардын приезжал к нам, сразу же повесила на цепь над огнем котел, собираясь варить мамалыгу. Отец показал мне глазами, чтоб я пошел и зарезал барашка, специально откормленного для такого случая, как этот. Однако Шардын, сын Алоу, заметив взгляд моего отца, сказал, что он спешит и у него нет времени, чтобы остаться поужинать с нами.
— Я знал, что ты ранен,— сказал он отцу,— поэтому и решил навестить тебя и твою семью. Кроме того, я хочу поговорить с вами, моими родственниками. Мы живем в тяжелое время, и у меня нет другой семьи ближе, чем ваша. Я приехал, чтобы посоветоваться.— Так говорил он, а я, слушая его, думал про себя: к чему он клонит, к добру ли?
— Да,— сказал мой отец Хамирза.— Верно, еще никогда у нас, убыхов, не было такого тяжелого времени, как теперь. Не только наша семья, но я знаю, что все, кто находится под твоим покровительством в нашей и соседних аулах, с надеждой думают о тебе. Мы счастливы, что ты выбрал наш очаг, чтобы вместе с нами посидеть перед ним в такое беспокойное время.
Шардын, сын Алоу, достал из бешмета черную сигару, мы несколько раз раньше видели у него такие сигары — ему привозили их турецкие купцы. Я достал из очага уголь, поднес ему, и он, закурив, сказал:
— Вы уже, наверное, знаете, Хаджи Керантух сегодня опять собрал совет, чтобы решить, как поступать дальше народу убыхов. Не знаю, сколько будет заседать совет, но пока что никакого решения еще не принято, и, пока длится этот совет, я хочу вам сказать то, что я думаю сам! А я думаю, что генералы царя все равно не дадут нам больше жить здесь, на нашей земле. Сраженья идут все выше и выше в горах, всё ближе и ближе сюда. Прежде чем всех нас проткнут штыками, не лучше ли все-таки попробовать спастись?
Турецкий султан, наместник аллаха на земле, спасет нас, если мы согласимся принять его подданство. Теперь нас сможет защитить только его великая мощь. Несколько дней назад у меня гостил турецкий купец из Стамбула. Я его давно знаю и верю ему. Он не только богат, но и знаком с
приближенными султана. Как я понял, сейчас он приехал сюда не только за тем, чтобы, как прежде, торговать с нами. Он рассказывал мне о наших соседях натухайцах, которые уже переселились к ним в Турцию. Султан сдержал слово, которое он дал натухайцам: он поселил их на тех землях, которые они сами себе выбрали. И места, где они поселились, оказались настоящим раем на земле. Там не бывает ни слишком холодно, ни слишком жарко, там всегда стоит такая погода, как у нас поздней весной, и растет все, что нужно человеку. Если сойка пролетит там с кукурузным зерном в клюве и выронит его на землю, уже через месяц из этого зерна вырастет высокий стебель с несколькими зрелыми початками! Он рассказывал мне, что на буйволах там только пашут, а буйволиц не доят, потому что повсюду, как у нас ольха, там растет молочное дерево: подходишь к нему, делаешь ножом надрез — и оттуда в кувшин, пенясь, бьет густое молоко! Если хочешь сделать из него катык, то срываешь с этого же дерева всего один лист и бросаешь его в молоко — и пока доходишь до дома, молоко превращается в такой густой катык, что хоть режь ножом. А тыквы, рассказывал он, растут там такие огромные, что их ножом не разрежешь, надо колоть на куски топором. Такие чудеса рассказывал, что я сначала даже сам не поверил, но он вынул из кармана письмо, в котором обо всем этом было написано. Писал это письмо один из уехавших в Турцию натухайцев, Мурат, которого я давно знаю, и он у меня бывал гостем, и я у него, да и вы тоже о нем, наверное, слышали.

Отзыв irishka 25.05.2012

— Вот оно, это письмо,— сказал Шардын, сын Алоу, и вытащил из внутреннего кармана черкески сложенную в несколько раз бумагу. Разгладил ее, развернул и показал всем нам.
Но кто из нас мог прочитать это письмо? Не только в нашей семье, но и во всем нашем ауле не было тогда человека, который бы знал хоть одну букву хоть на каком-нибудь языке. Да, по-моему, и молочный брат моего отца — Шардын, сын Алоу, тоже плохо разбирал буквы. Он только подержал письмо у нас перед глазами и, снова спрятав его, продолжал своими словами рассказывать о том, что написал ему его друг Мурат, и расхвалил всем нам этого человека, о котором мы раньше никогда от него не слышали.
— Он и здесь, у натухайцев, был очень уважаемым человеком, а там, в Турции, получил такую большую должность, что стал близким самому великому визирю. Турецкий купец мог бы сказать мне и неправду, но разве напишет мне неправду Мурат, сын наших гор, бывавший гостем в моем доме?..
А он пишет мне, что если у нас хватит силы уйти из ада, то мы придем прямо в рай! Пишет, что если я сумею с подвластными мне людьми высадиться на райский берег Турции, то всех нас ждет там счастливая жизнь! Так он пишет, зовя нас туда. А чего нам ждать здесь? Ждать, когда русские генералы переселят нас за Кубань? Мы и здесь, среди родных нам лесов, мерзнем в такие холодные зимы, как эта, а там, на пустом месте в голой степи, как мухи погибнем от холода. И веры лишимся, и сыновей наших возьмут в солдаты, и землю там каждому придется покупать для
себя, потому что там, в России, помещики теперь не заботятся о своих крестьянах, у них отняли это право! На что вы купите там землю? А если не купите — как будете жить без земли? Мой молочный брат Хамирза, мы рождены с тобой не из одной утробы, но вскормлены одной грудью! Я сказал тебе все, что думаю я, и теперь хочу знать, что думаешь ты.
Так обратился Шардын, сын Алоу, к моему отцу. А мой отец стоял перед ним, вытянувшись, как засохшее дерево, придерживая здоровой рукой раненую.
Стало тихо. Было слышно только, как в нашем очаге голодное пламя пожирает сухие поленья. Хотя Шардын, сын Алоу, говорил о чудесах и обещал нам рай на земле, но даже раскаты грома над головой посреди зимы не могли бы так ошеломить нас, как его слова.
Мой отец молчал так долго, что у меня от ожиданья пересохло в горле и мне показалось, что я сам лишился языка. Я еле расслышал первые слова отца — так тихо и медленно начал он говорить:
— Наш воспитанник, ты наша надежда, ты мудрее нас, и больше нас видел, и лучше нас знаешь, как надо поступить. Куда бы ты ни поехал, мы будем с тобой и будем служить тебе, как служили. Что еще могу сказать тебе я, умеющий только пахать и сеять? Но если ты позволишь, я хочу спросить у тебя: что решено на совете, все ли убыхи отправятся в тот путь, в который ты хочешь взять нас с собой?
— Решение еще не принято, и я не знаю, как поступят все убыхи, но у меня нет ближе людей, чем вы, и я пришел к вам сказать о моем собственном решении,— ответил Шардын, сын Алоу, и я увидел тревогу в его глазах.
— Тогда не лучше ли, наш брат, наша надежда,— сказал мой отец Хамирза,— не лучше ли разделить нам общую судьбу? Пока одни сражаются, как могут другие бросить оружие и первыми уехать за море? Как мы решимся первыми, собственной рукой, потушить очаг наших предков, первыми оставить могилы наших отцов, первыми проститься с нашей святыней — Бытхой? И что будет с землей? Будет ли там, в Турции, у нас другая земля вместо той, что мы покинем здесь? Не заставят ли нас покупать ее…

Отзыв irishka 28.05.2012

Отец не кончил, хотел сказать что-то еще, но моя мать прервала его своими рыданиями:
— Откуда я, несчастная, узнаю, что будет с моими братьями в Цебельде? Как я могу, оставив их здесь, уплыть за море? Я завидую тем, кто умер, не дожив до этого дня! — Мать горько плакала, и мои сестры стояли сзади нее и, уткнувшись головами ей в спину, тоже плакали.
Моя мать не любила плакать, и Шардын, сын Алоу, впервые услышав ее рыданья, стал укорять ее:
— Сестра моя, ты всегда удивляла мужчин своею смелостью. Тебе не подобает лить слезы в такую минуту! Твои братья-цебельдинцы — настоящие мужчины, они не останутся жить под сапогом у царских генералов. Насколько я знаю, они или ждут нас, или уже, не дождавшись, отплыли в Турцию. И ты скоро увидишь своих братьев живыми и невредимыми, там, на благословенной земле. А ты, Хамирза,— обратился он к отцу,— не тревожься: никто не заставит тебя платить там за землю. Это говорю тебе я, Шардын, сын Алоу. А здесь — кто поручится, что генералы переселят нас за Кубань, а не дальше? Так они говорят нам, пока у нас еще остается в руках оружие! Но когда его не останется, кто помешает им переселить нас не за Кубань, а прямо в холодную Сибирь, и лишить нас там веры, и крестить там наших детей?
В эту минуту, прервав его на полуслове, издалека, с побережья, донесся гром пушек. Донесся так неожиданно, словно сам шайтан вдруг выпрыгнул из-под земли около нашего очага.
— Что ты стоишь тут так спокойно, с жалкой царапиной на руке, когда, быть может, наш сын упал сейчас там, убитый этими пушками?! — воскликнула моя мать Наси.
Услышав гром пушек, она уже не плакала, а обводила всех нас, мужчин, сердитыми глазами.
— Что с тобой? — укорил ее отец.— Замолчи и не будь нетерпеливой!
И мать замолчала, но все равно продолжала смотреть на нас так, что мне хотелось провалиться сквозь землю.
А гром пушек оттуда, с побережья, все продолжал доноситься до нас.
— Если не хотите погибнуть, советую вам, начиная с этой же ночи, готовиться к переселению,— сказал Шардын, сын Алоу, и повернулся ко мне: — Ты, Зауркан, не забудь, что многие молодые люди хотели стать телохранителями у Хаджи Керантуха, но его телохранителем стал ты, и этому помог я. Я хотел приблизить тебя к нему, чтобы ваш род мог сделаться дворянским, и этому помешали только несчастья, одно за другим обрушившиеся на голову убыхов. Я сам приблизил тебя к Хаджи Керантуху, но теперь я говорю, что тебе надо отойти от него! Он еще держит это в тайне, но я знаю, что он сам собирается плыть в Турцию со всеми своими родственниками и подданными. И я не хочу, чтобы внук моей кормилицы прислуживал ему не как телохранитель на войне, а как раб в дороге. Теперь ты должен оставить его и вернуться под мое попечение!
Так сказал он, словно острием кинжала уколов меня в сердце.
— Ты сказал неправду! — воскликнул я.— Хаджи Керантух будет сражаться до последней минуты своей жизни. Он не трус. Я никогда не нарушу своей клятвы и не оставлю его!..

Отзыв irishka 02.06.2012

— Что случилось с тобой? — прервал меня Шардын.— Мне не нравится, как ты говоришь со мной.
Но это не удержало меня.
— Прошу простить меня за то, что я открыл рот перед таким высоким родственником, как ты,— сказал я.— Но как мне понять тебя? Не твой ли голос я слышал, когда ты объявил газават? Не ты ли первым много раз шел в бой? Не ты ли много раз — и перед боем, и после боя — говорил нам, что каждый убитый в священной войне с гяурами попадет прямо в рай? А теперь, оказывается, можно попасть в рай, бросив оружие? И этот рай — Турция, и ты уговариваешь нас, чтобы мы уехали туда? О чем вы думали раньше, ты и другие такие же почтенные люди, как ты? Если так просто убежать в рай, то кто же тогда оценит там, на небе, кровь, пролитую в бою? Кто возьмет в рай души напрасно погибших? А ты, мой отец, для чего ты растил нас мужчинами? Для чего учил нас, что мы должны не бояться смерти, защищая свой очаг?
Я и сам не знал, что происходило со мной, но меня уже ничто не могло остановить, хотя я до этого никогда, не только при нашем родственнике, которого мы чтили, как бога, но и при своем отце, не осмеливался поднимать голос.
— Замолчи! — прервал меня отец.— Мне стыдно за тебя. Ты заговорил слишком громко даже для моих ушей. Ты покрыл нас позором, так дерзко заговорив с нашим дорогим родственником Шардыном, сыном Алоу! Разве бы он приехал сюда издалека в такой холодный зимний день, если бы не любил нас, простых, неумных людей?
Отхлестав этими словами меня, отец повернулся к Шардыну, сыну Алоу:
— Прости нас за то, что мы не сразу поняли, как мы должны ответить тебе. Если ты, самый близкий наш покровитель, уверен, что мы должны ехать с тобой в Турцию и что нас ждет там хорошая жизнь, вся моя семья поедет туда и будет неразлучна с тобой.
Отец говорил это, стоя перед Шардыном, сыном Алоу, понуро, как виноватый. Он боялся, что тот обиделся. Но наш гость, наоборот, оживился, поднялся с тахты и, хлестнув плеткой по сапогам, заговорил так, словно с самого начала никто из нас и не думал с ним спорить:
— Теперь вам надо, не теряя времени, начать собирать вещи в дорогу. Подумайте и о еде. Я поеду: я тоже должен собраться в дорогу, и если мне понадобится ваша помощь, я еще скажу вам об этом, а пока ты, Хамирза, если рана твоя, слава аллаху, не такая опасная, обойди все дома наших родственников и соседей — ты еще не стар, но они тебя уважают,— и пусть из твоих уст услышат то, что ты скажешь им от моего имени! Пусть больше не проливают напрасно свою кровь, пусть готовятся к отплытию и ни о чем не беспокоятся. Подтверди им, что Шардын, сын Алоу, будет всюду с тобой
и с ними. А если придет кто-нибудь другой и начнет уговаривать их переселиться на Кубань, пусть откажутся!

Отзыв irishka 03.06.2012

Так, сам решив все за нас, он, не теряя времени, сел на своего мула и уехал.
Такой был тогда обычай: наши дворяне, если не отправлялись в поход или в гости к другим дворянам, садились на коня, а к нам, крестьянам своей округи, ездили на мулах; по горным тропам на муле ездить спокойнее, если нет причин думать о том, как ты выглядишь.
Он уехал на своем муле, а мы, проводив его, стояли и молча смотрели на огонь, словно только что вернулись с похорон.
Мать не стала варить мамалыгу, не повесила котла над очагом, даже не загнала кур в курятник. Молча сидела и обливалась слезами. И отец не вышел доить коров, сидел у гаснущего очага, молчал и думал. На лбу у него несколько раз выступали капли пота, и он вытирал их концом башлыка.
Даже когда наша собака завыла во дворе, наверное, напуганная долетавшим с порывами ветра гулом пушек, отец не вышел, не крикнул на нее и не прогнал, хотя знал, что вой собаки к несчастью.
На дворе мычали недоеные коровы, и петух вдруг раскукарекался с вечера, словно, не дождавшись до утра, хотел раскричать по всему аулу слух о том, что хозяин дома готовится погасить Свой очаг.
Я сидел напротив отца и смотрел то на сплетенную из прутьев стену нашей пацхи*, П а ц х а — хижина. то на черный от дыма потолок, то на скованную еще моим дедом, висевшую над очагом цепь. Все это было привычным с детства, но сейчас казалось красивым и добрым, и было очень жаль все это оставить.
Еще вчера я привычно представлял себе, что будущей осенью приведу сюда, в этот дом, Фелдыш, дочь наших соседей. Соседи были не близкие, из другого аула. Мы уже давно случайно встретились с ней и потом еще много раз встречались уже не случайно на лесных тропинках, которые вели от нашего аула к их аулу. Я знал, что в моей семье догадываются об этом и уже готовятся к будущей свадьбе. Но теперь я уже не мог представить себе, как я ее приведу сюда, к нам в дом, потому что этого дома не будет.
«А будет ли наша свадьба?» — сидел и спрашивал я себя. И чем дольше я сидел и думал обо всем этом, тем больше мне хотелось поскорей дождаться рассвета, сесть на коня и поехать к ней.
Мать иногда глубоко вздыхала сквозь слезы, чуть слышно произнося имя моего младшего брата. И сестры тоже — то вздыхали, то плакали.
Не знаю, сколько б мы так просидели, если бы вдруг не залаяла наша собака. К дому кто-то подошел. Едва я шагнул за порог, как увидел своего
брата, которого вели, почти несли двое мужчин. Они вместе со мной втащили его в дом и положили на скамью. Он был весь окровавлен, и мать и сестры бросились к нему с криком и плачем. Один из мужчин сказал про моего брата, чтобы мы не боялись, рана у него не смертельная, в бедро, его можно вылечить, а им пора уходить. И, ничего не добавив, вышел вместе со своим товарищем.
Отец велел разжечь огонь, чтобы поскорее был кипяток, вместе со мной раздел брата. Он потерял много крови и был обессилен, но рана у него была хотя и большая, но не опасная, и отец быстро справился с нею. Он умел это делать и даже славился своим уменьем среди наших соседей. Остановив кровь и накрепко перевязав рану, сначала дал брату попить разбавленного наполовину водой мацони, а потом заставил его съесть жидкой каши с медом. И только после этого, сев рядом с братом, впервые за все время открыл рот:

Отзыв irishka 04.06.2012

— Аллах смилостивился над тобой и над нами. Ты вернулся домой живым.
— Лучше бы мне не возвращаться,— задыхаясь, словно ему не хватало воздуха, сказал мой младший брат Мата.— Все пропало, отец, все пропало. Нас истребили. Там, где мы сражались, вся земля покрыта нашими мертвыми телами. Нас осталось в живых всего несколько всадников, и у нас кончились пули и кончился порох. Мы с криком бросились прямо на цепь солдат и, хотя кругом был такой огонь, что, казалось, дымились гривы наших коней, все-таки вырвались к берегу моря. Но пуля пробила мне бедро и убила моего коня. Я упал под него, он придавил меня. Лежа на земле, я видел, как последние оставшиеся в живых, подскакав к обрыву, прыгали с него прямо в море и голодное море глотало их вместе с конями. Где мои товарищи? Почему пуля не убила меня и я лежу у этого очага, опозорив твою старость?
— Успокойся,— сказал отец.— Никогда все не погибают в одной битве, всегда кто-то остается жив, чтобы сразиться и погибнуть в другой.
Говоря эти слова, отец гладил голову Маты, а потом уже ничего не говорил, только гладил. И Мата забылся сном, и мы сидели вокруг него и не спали до тех пор, пока солнце не поднялось над снежными вершинами.
Наш дом был набит горем, а солнце светило как на празднике. Отец велел матери и сестрам приготовить завтрак, а потом заставил всех сытно поесть. Брата тоже. Он наконец проснулся и чувствовал себя гораздо лучше, чем вчера.
Отец надел на себя все самое лучшее, что у него было, сел на свое главное место за столом и оглядел нас всех по очереди.
— Все вы, и мужчины и женщины, не должны падать духом. Мы никогда не думали, что это может случиться, но наш молочный брат Шардын, сын
Алоу, прав: мы все умрем, если останемся на этой земле. Мы должны искать такую землю, где нет войны, и нам пора собираться в дорогу.
— Куда — в дорогу? О чем ты говоришь? — закричал мой брат и сел на лавку, хотя его перекосило от боли. То, над чем мы терзались всю ночь, было для него новостью.
— Успокойся. Мы поплывем в благословенную землю всех мусульман, в Турцию. Султан примет нас в подданство и даст нам землю. Наш молочный брат, Шардын, сын Алоу, обещал покровительствовать нам и в Турции, и по пути туда, и нам остается только собраться вместе с ним в дорогу,— сказал отец с такой покорностью, словно нам и правда больше ничего не оставалось делать.
— Что ты говоришь? — закричал Мата, услышав это, и снова, морщась от боли, сел на лавку.— Что с тобой? Всего неделю назад ты послал меня воевать с русскими. Всего три дня назад тебя ранили. Вспомни, в скольких битвах ты был. Посчитай свои шрамы!
— Ляг, у тебя жар,— сказал отец и заставил Мату лечь.— Тебе нельзя кричать. Я хорошо помню все свои шрамы, но если мы будем дальше воевать, от нас, от убыхов, никого не останется.

Отзыв irishka 04.06.2012

— Не верю, что так думает весь наш народ,— сказал я отцу.— Не верю, что наш предводитель Хаджи Керантух сложит оружие. Не верю, что нам будет хорошо, если мы бежим в Турцию. Не верю рассказам Шардына, сына Алоу. Отец, не дай себя обмануть!
Мы оба, то я, то Мата, поочередно уговаривали отца отказаться от задуманного Шардыном, сыном Алоу. Он сидел, слушал, не спорил и не соглашался. Сидел и молчал. Потом взял свой посох. И уже на пороге обернулся к нам:
— Хорошо. Подождем, как решит народ. Зауркан, отправляйся к Хаджи Керантуху и оставайся его телохранителем. Раз он вчера собрал совет, значит, сегодня или завтра они что-то должны решить. Я обойду всех соседей. Я обещал передать им желание Шардына, сына Алоу, чтобы они переселились вместе с ним в Турцию, и я передам им это и выслушаю, что скажет мне каждый из них.
— Отец, не ходи! — закричал Мата и чуть не вскочил с лавки вслед отцу.— Не ходи! Когда другие мужчины воюют там, где еще и сегодня слышен голос пушек, как ты можешь ходить от соседа к соседу, уговаривая их бросить эту землю, за которую еще льется кровь!
— Замолчи! — закричал отец.
— Он замолчит, но он прав. Ты не должен никуда идти, отец,— вмешался я.
— Пусть я умру, но ты не уйдешь! — крикнул мой брат Мата и, сбросив с себя все, чем он был накрыт, встал на ноги, зашатался, как подрубленный, и, прежде чем я успел подскочить, рухнул без сознания.
Мать и сестры вслед за мной бросились к нему. Отец повернулся и вышел из дому.

Отзыв irishka 06.06.2012

Последний совет в каштановом доме
Совет — или, как мы потом привыкли говорить в Турции, меджлис,— правящий народом там, у нас, в стране убыхов, состоял из тринадцати человек и еще из двух представителей абхазских племен садзов и ахчипсовцев, которые в те времена чаще склонялись к нам, чем к абхазцам.
Сама наша страна убыхов делилась на одиннадцать частей, вроде турецких вилайетов, и тот, кто предводительствовал в каждой из этих частей, тот и был в совете. От наших мест там был Шардын, сын Алоу. А кроме всех них в совет входили еще два человека: наш главный мулла Сахаткери и Муса, как мне тогда казалось, самый ученый и, как я теперь думаю, просто самый грамотный из всех нас, убыхов. Он сидел и записывал все, что решалось на собраниях совета. Я никогда не слышал его голоса, он всегда сидел молча, низко опустив голову, за маленьким треугольным столиком, на котором лежало много перьев, и он брал то одно, то другое и писал арабскими буквами справа налево, все подряд, ничего не пропуская.
Совет собирался в селении Митхас, где жил Хаджи Керантух и весь род Берзеков, к которому он принадлежал. Летом совет сходился в тени нескольких стоявших полукругом больших дубов, а зимою — в сообща построенном доме из древесины каштана.
В этом каштановом доме и было при мне принято то самое решение о переселении убыхов в Турцию, которое потом, в конце концов, привело нас к тому, что я, наверное, последний человек, который говорит с тобой на языке убыхов.
Было самое начало весны, накануне стоял мороз, ночью пошел сильный дождь, такой сильный, что к утру только в оврагах остался еще грязный снег. После дождя небо стало голубым, но пока мы подъехали с Хаджи Керантухом к каштановому дому, снова начал сыпать дождь пополам со снегом.
Обычно в такие дни никто и носа не высовывал во двор, старался греться дома у очага. Но в это утро на поляне вокруг каштанового дома толпились сотни людей, лица у них были печальные, как на похоронах.
Хаджи Керантух спешился около каштанового дома. Остальные члены совета уже ждали его перед домом и вошли внутрь вслед за ним.
Я хорошо помню и расскажу тебе, как там все было, внутри этого каштанового дома. Хаджи Керантух сидел отдельно от всех, в большом кресле, а все остальные сидели справа и слева от него на длинных скамейках. За их спинами стояли, как мы их называли, «люди с соколиными умами», не знатные, но прославившиеся в народе убыхов своими умными речами и мудрыми советами. Среди них был и Соулах, хранитель нашей святыни Бытхи. Хаджи Керантух уже немало лет был признанным всеми главою совета, и я как его телохранитель имел право присутствовать в этом каштановом доме где-нибудь поодаль, позади него.
Последним из всех в то утро вошел в каштановый дом мулла Сахаткери. Он медленно шел в своей высокой чалме, так осторожно передвигая ноги, словно на голове у него стояла чаша, полная воды. Он прошел мимо всех, ни на кого не глядя, и сел ближе всех к Хаджи Керантуху.
Места предводителей садзов и ахчипсовцев пустовали. Они в это утро не пришли на совет. Зато пришли все, кто был мудр, стар и за кем утвердилось право сказать здесь свое слово. Они толпой стояли позади скамеек членов совета, смотрели на Хаджи Керантуха и молча ждали, с чего он начнет заседание. Обычно он начинал быстро и сразу так, словно хотел успеть выстрелить первым, но в это утро долго молчал; сидел, опираясь ладонями о колени, и смотрел в пол. Глаза у него были припухшие от бессонницы. Наконец он поднял голову, оглядел всех, быстро встал, сдвинул на затылок черную папаху, поправил свой большой кинжал, положил обе руки на рукоять и сказал:
— Как идет война — вы уже знаете, и я ничего не могу добавить к тому, что говорил об этом вчера. Русские наступают со всех сторон. Теперь они подошли к нам совсем близко, не только с моря, но и с севера. Об этом уже ночью сказали мне наши лазутчики. Третьего дня с вашего согласия я послал к генералу Гейману моего родного дядю для переговоров о перемирии, и мы до сих пор ничего не знаем о нем. Может быть, его убили, а может быть, взяли в плен.

Отзыв irishka 08.06.2012

Вы сами видите пустые места,— наверное, садзы и ахчипсовцы не приехали потому, что заколебались. Наши соседи шапсуги после долгих сражений, как вы уже слышали, сложили оружие. Натухайцы начали переселяться за море, а все остальные колеблются. Я надеюсь, что псхувцы, дальцы и цебельдинцы, если им не помешает владетельный князь Абхазии Хамутбей Чачба, все-таки не нарушат слово, которое они дали, и придут к нам на помощь. Надо ли мне говорить вам, что сегодня наступил день, тяжелее которого еще не было у нас, убыхов? Сегодня мы еще не знаем, что предстоит нам завтра — война или мир, свобода, рабство или переселение. Народ убыхов ждет, что мы решим и куда мы его поведем. Давайте решать, как нам быть. Даже если бы мы и хотели этого, нам все равно поздно откладывать свои решения!
Хаджи Керантух обвел всех, кто сидел и стоял вокруг него в каштановом доме, своим сильным и тяжелым взглядом и снова сел, упершись ладонями в колени, а глазами — в пол.
Все долго молчали, а я старался догадаться, кто заговорит первым. И думал о Шардыне, сыне Алоу, который уже давно решил переселиться в Турцию, но вряд ли решится вслух сказать об этом здесь, сейчас, в присутствии Хаджи Керантуха, а если скажет, то, наверное, прольется кровь. Думая об этом, я смотрел на Шардына, сына Алоу, но он сидел так спокойно, словно ничего не происходило, и пальцами теребил кончик своей черной бороды.
Я так и не угадал, кто заговорит первым.
А первым со своего места вскочил мулла Сахаткери. Сначала, сложив вместе ладони и подняв их перед своей жидкой бородой, он дрожащим голосом пропел как молитву:
— О аллах, мы твои рабы, не лишай нас, грешных, твоей милости, благослови нас! — Потом скрестил руки на груди и обвел глазами всех, кто был в доме. Даже шею вытянул, чтобы увидеть тех, кого заслоняли другие.— Будущее начертано на наших лбах великим аллахом. Быть может, не навсегда, но на время нашему народу предначертано переселиться с этой земли. Такова наша судьба, а сопротивляться судьбе, предначертанной нам аллахом,— грех! Гяуры заставили нас избрать дорогу изгнания, и она поведет нас через морские просторы в Турцию, в благословенную землю султана, властелина полмира. Эта почитаемая земля по велению султана с распростертыми руками зовет к себе всех мусульман! Я хочу спросить вас, о почтенные члены совета, если так, то что нас задерживает здесь? Чего мы здесь ждем? Дьявольские замыслы царских генералов переселить нас на равнины Кубани могут вселить в нас только отвращение. Как мы, правоверные, будем жить в этом логове гяуров? Кто из нас захочет оказаться в этом аду, когда перед нами открыта дорога в истинный рай на земле?
Для многих из собравшихся в каштановом доме слова Сахаткери давно уже не были новостью. Он еще никогда так открыто и громко не говорил об этом на совете, но уже несколько лет, разговаривая то с одним, то с другим, постоянно призывал к переселению в Турцию.
Я заметил, что на лицах некоторых из тех, кто раньше не хотел слышать об этом, сейчас можно было прочесть одобрение. Однако отнюдь не все разделяли это чувство.
Первым как ужаленный вскочил Ноурыз, сын Баракая, известный своим неукротимым нравом. Низенький, но могучий и широкогрудый, он сорвал с головы папаху, швырнул ее перед собой на пол и, сдвинув густые черные брови, пронзительно выкрикнул:
— Это не собрание мужчин, это сборище старух и гадалок! Зачем мы третий день сидим здесь и гадаем, когда настоящие мужчины сражаются? Если мы будем и дальше гадать, вместо того чтоб сражаться, давайте хотя бы снимем с себя мужскую одежду, не будем ее позорить, и оденемся в женские платья, и будем варить мамалыгу для гяуров и прислуживать им за столом.

Отзыв irishka 08.06.2012

Крестьяне перестают платить нам подати, потому что мы, дворяне, перестаем быть воинами. Хозяин коня не станет просить, чтоб ему одолжили коня! У нас есть своя земля, зачем нам просить для себя чужую? Наш дом здесь, а не в Турции и не на Кубани. Пусть трусы уходят куда хотят, а храбрые останутся сражаться, пока жив хоть один убых!
Он поднял с пола папаху, отряхнул пыль и положил папаху рядом с собой.
— Ноурыз прав! — раздалось сразу несколько громких голосов.
— Мы не были и не будем рабами! — стиснув обеими руками тонкую талию, крикнул Мурат, сын Хирипса, высокий, худой, чернобородый, с наголо выбритой головой.— Если мы не сдадимся, вслед за нами пойдут в бой все, кто сейчас боится, что мы сдадимся!
— Да, мы будем сражаться. Еще посмотрим, кто останется живым и кто ляжет мертвым — мы или наши враги! — закричал кто-то — кто, я теперь уже не помню.
— Подождите. Тот, кто решает, не успев подумать, гибнет, не успев выстрелить,— среди общего возбуждения медленно и громко сказал старик Сит. Он был наш родственник, муж старшей из моих теток, и считался среди крестьян мудрым и справедливым человеком. Его приглашали решать споры, даже самые жестокие,— из-за земли и из-за пролитой крови. И сам Хаджи Керантух считался с его мнением.
Услышав голос Сита, все обернулись к нему, но он ничего не добавил.
— Ты мудрый человек, Сит,— сказал Хаджи Керантух.— Раз ты начал — продолжай, мы хотим знать, что ты думаешь.
— Мой маленький ум не для такого большого дела,— сказал Сит.— Три моих сына ушли сражаться, я не знаю, что с ними, но если они вернутся живыми, мы все четверо согласимся с вашим решением, каким бы оно ни было. Но просим вас не торопиться и подумать. Не ошибитесь! Не спутайте утреннюю зарю с вечерней. Мои старые глаза хотят видеть утреннюю зарю, а видят послеза-катную, и мне чудится, что она кровавая и сочится холодными слезами.
Только потом, много дней спустя, я задумался над этими словами старика Сита. Тогда мне было не до них: я глядел во все глаза на двух людей, от которых больше всего зависели — от одного общее решение, от другого — судьба моей семьи.
Шардын, сын Алоу, сидел молча и невозмутимо, так, словно он в душе уже давно все решил.
Хаджи Керантух тоже молчал. Он казался мне неприступной крепостью, которая никогда и никому не сдастся. Грех сказать, но в тот день я верил в него больше, чем в пророка!

Отзыв irishka 12.06.2012

В тишине, продолжавшейся, наверное, целую минуту после слов старого Сита, поднялся Ахмет, сын Баракая, младший брат неукротимого Ноурыза. Он был такой же широкоплечий, как брат, но такой статный, что его тонкую талию, казалось, можно было перерезать ножницами. Борода у него была коротко подстрижена, а из-под черкески черного сукна виднелся белоснежный архалук. Я знал, что Хаджи Керантух в душе ненавидел этого человека, но скрывал свою ненависть, боясь, что, если они открыто столкнутся, Ахмет может перейти к русским.
Ахмет, сын Баракая, заговорил не сразу. Сначала погладил рукоять своего щегольского, в серебряных ножнах кинжала, потом вынул свои золотые часы, взглянул на них, щелкнул крышкой, спрятал — и только после этого заговорил тонким, громким, хорошо слышным голосом:
— Мы уже не раз спорили, как нам быть, и дождались того, что все мы, убыхи, висим на сухой ветке над пропастью и слышим, как она трещит у нас над головой. Кто в этом виноват? Больше всего — мы сами. Я не побоюсь сказать открыто то, что каждый из нас понимает про себя. Мы не должны были вести войну с бесчисленными войсками русского царя. И наши предки, и мы сами воевали зажмурясь, боясь увидеть всю силу нашего врага и сравнить ее с нашею силой.
— Разве ты только сегодня проснулся, Ахмет, сын Баракая? — вскочив, крикнул ему Хаджи Керантух.— Не ты ли сам, еще в те дни, когда Хаджи Берзек, сын Адагвы, предводительствовал нашим войском, громче всех призывал народ к войне? Не ты ли ездил в Турцию и в Англию за помощью? Не ты ли возил нам на кораблях пушки и ружья? Почему же ты говоришь сегодня как новорожденный?
— Или как заяц, который хочет замести свои следы! — крикнул мулла Сахаткери.
Но Ахмет, сын Баракая, стоял неподвижно до тех пор, пока не стихли крики и брань.
— Ты прав, Хаджи Керантух,— сказал он.— Я ошибался так же, как все вы, и не реже, чем вы, обнажал шашку против русских. И все-таки, несмотря на всю нашу храбрость, это грозит нам гибелью. Грозит давно, начиная с первых наших выстрелов. Мы бились головой об камень, и голова разбита, а камень цел. И во всем этом нельзя винить только генералов русского царя. Было время, когда мы, вожди убыхов, мирились с ними, соглашались получать от них офицерские чины и брать жалованье. Но потом, надеясь на силу султана, сами возобновили войну против русских генералов. И наша беда в том, что султан, который внушил нам веру в то, что он всесилен, и хочет, чтобы мы проливали за него свою кровь, сам боится воевать из-за нас
с русским царем. Вот почему наше положение безвыходно, и, уже давно поняв это, мы должны были помириться с русскими!..
На этом месте Ноурыз не выдержал и перебил своего младшего брата.
— Если кто из нас и разбил голову — это ты! — крикнул он.— Ты пришел сюда с разбитой головой, с жалким советом просить пощады у гяуров. Если даже кто-то другой из присутствующих здесь согласится с этим трусливым советом, то ответь мне, мой брат Ахмет, как мы с тобой, рожденные одной матерью, можем примириться с русскими? Кто поднял на штыки наших двух братьев? Кто отплатит за их кровь, если мы с тобой станем друзьями гяуров? Клянусь покойным отцом, если ты повторишь еще раз, что хочешь примирения с гяурами, я зарублю тебя. Не доводи меня до братоубийства. Уходи. Оставь нас!

Отзыв irishka 14.06.2012

Он уже до половины вытащил кинжал, и его еле-еле уняли.
— Дай мне возможность договорить,— стоя все так же неподвижно и даже не обернувшись в сторону брата, сказал Ахмет, сын Баракая, обращаясь к Хаджи Керантуху.— Даже если бы вы уже приговорили меня к казни, я все равно по обычаю имею право сказать последнее слово.
— Ты уже все сказал! — крикнул Ноурыз.
— Потерпи. Дослушаем его до конца,— сказал Хаджи Керантух.
— Как вы знаете, грузин гораздо больше, чем нас, и, однако, они не пошли войной против русского царя,— дождавшись тишины в доме, сказал Ахмет, сын Баракая.— Они стали подданными царя, но сохранили свою землю и свой язык и, кто знает, может быть, когда-нибудь еще вернут себе и свободу.
— Я ожидал от тебя всего, Ахмет, сын Баракая, но не знал, что ты способен изменить своей вере,— сказал мулла Сахаткери.— С кем ты нас сравниваешь? Грузины и русские — христиане, у них одна вера, поэтому они и примирились, а мы, мусульмане, были и будем вечными врагами гяуров.
Мулла Сахаткери поднялся, чтобы сказать это, и, сказав, снова сел, словно не мог ожидать возражений на свои слова.
Но Ахмет, сын Баракая, все-таки возразил ему.
— Достопочтенный Сахаткери,— сказал он,— ты знаешь не хуже меня, что в народе до сих пор помнят, как тысячу лет назад мы принимали христианскую веру и, хотя уже давно считаем себя мусульманами, продолжаем праздновать рождество и пасху. Мы не были вечными врагами гяуров в прошлом и можем не быть ими и в будущем…
На этот раз Ноурыз снова швырнул папаху на пол и выхватил из ножен кинжал уже не до половины, а весь.
— Хаджи Керантух, ты слышал, как я поклялся своим покойным отцом? Если ты не выгонишь сейчас же отсюда этого человека, я зарежу его как скотину здесь, в доме! Отныне, Ахмет, ты не сын Баракая, ты не мой брат, ты — втайне крещенный русскими отступник от веры, ты изменник, ты грешник. Оставь нас!
Соседи Ноурыза, навалившись со всех сторон, еле удержали его, а Хаджи Керантух встал и начал ходить взад и вперед. Потом медленно подошел к Ахмету, сыну Баракая:
— Что еще ты хочешь сказать нам? Что русские генералы соблазнили тебя; когда ты был в Англии, тебе подарили там золоченую саблю, а чем подкупили тебя они? Тогда, вернувшись из Англии, ты обнадежил нас, что англичане помогут, и подстрекал нас против русских. Когда сегодня мы висим, как ты говоришь, на сухой ветке, ты хочешь сказать, что ты ни при чем? Да, ты действительно дошел до конца!
— Все мы дошли до конца. Прежде всего — ты,— по-прежнему спокойно, не повышая голоса, сказал Ахмет, сын Баракая.— Разве я виноват, что англичане обманули нас? Да, я привез сюда немало английского оружия. Но чем дальше, тем яснее я вижу, что они сами не будут воевать из-за нас с русским царем. Кто мы для них? Горстка диких людей! Когда я был в Лондоне, они чаще обращали внимание на мою странную для них одежду, чем на наше несчастье. И не пугай меня русскими генералами. Даже в тех местах, которые они захватили силою и пролили много крови, они не убивали тех, кто им сдался, и не истребляли их жен и детей. Они не убили даже Шамиля с его женами и детьми, а только увезли его в Россию. Дагестанцы, которые подчинились их силе, не истреблены, а продолжают жить в своих домах. Наши соседи шапсуги — те из них, кто не ушел за море,— тоже не истреблены и живут в своих домах. Я не хуже тебя знаю жестокость русских генералов, когда они воюют, но когда они не воюют — они не убийцы. Я слышал, что среди них нашелся даже какой-то один, который изобрел для нас, горцев, буквы и хочет издать на них азбуку. Я вижу только два выхода для нашего народа: или погибнуть до последнего человека в битвах, или понять, что враг победил нас и — пусть теперь поступает с нами как хочет, как велит его совесть. Я больше верю тем, кто шел против нас с обнаженной шашкой, чем тем, кто тайно продавал нам свое оружие, но никогда не хотел проливать за нас свою кровь. Я много раз бывал в Турции и знаю, что нас, мужчин, не ждет там ничего хорошего. Мы мужчины, и мы не можем, как наши сестры, стать наложницами в гаремах!

Отзыв irishka 16.06.2012

Покинувший свою землю будет страдать до конца! Я знаю одно: если мы, убыхи, покинем ее — нас не будет. А теперь делайте со мной что хотите: изгоняйте или убивайте.
Сказав это, Ахмет, сын Баракая, не сел обратно на свое место, а стал среди других толпившихся вокруг людей. Он сам уже не считал себя больше членом совета.
Его последние слова были такими сильными, что все молчали. Вдруг снаружи донесся топот коней, шаги спешившихся, и все посмотрели на открывшуюся дверь, в которой показался дядя Хаджи Керантуха — Берзек Арсланбей, которого посылали для переговоров о перемирии к генералу Гейману. Не оборачиваясь, он скинул с плеч мокрую бурку на руки телохранителю и с низко опущенной головой стоял среди вставших ему навстречу членов совета. Они встали, словно только стоя на ногах можно было выдержать ту страшную тяжесть, которая должна была упасть на их плечи.
— С чем ты вернулся? — спросил Хаджи Керантух.
— Я принес плохие вести,— сказал Берзек Арсланбей.— Генерал Гейман долго не принимал нас, и мы ждали его, как арестованные. Потом, когда солдаты повели нас к нему, он даже не захотел нас выслушать и сказал: «Поздно. Между нами и вами уже не будет мира! Те из вас, кто согласен переселиться на равнины Кубани, пусть идут через нас, мы их пропустим, а для тех, кто хочет переселиться в Турцию, мы освободим три дороги. Пусть они идут по этим трем дорогам к морю и садятся на корабли, которые их ждут. А здесь, где вы жили, мы отныне не разрешим жить ни одному из вас».
Он отправил нас обратно, а сам возобновил войну, сжигая и разрушая все, что попадается ему на пути. Он идет быстро и через два или три дня будет здесь!
Я еще не понял, что произойдет, но почувствовал, что нас ждет что-то страшное, и с последней надеждой смотрел на Хаджи Керантуха.
Он бессильно опустился на свое место, словно его потянула вниз какая-то невидимая сила, и обхватил голову руками.
Некоторые опустились вслед за ним, другие ошеломленно стояли.
Ты, наверное, видел изломанный ураганом лес? Так выглядели в ту минуту убыхи, собравшиеся в доме совета.
Снаружи снова послышался топот коня, и в дом вбежал задыхавшийся от скачки человек, тиская в руках мокрый башлык и нагайку.
— Хаджи Керантух, главный капитан турецких кораблей Эффенди Сулейман велел передать тебе: «Уже третьи сутки мы стоим у берега, и никто не платит нам за это. Если вы сегодня к ночи не скажете нам, нужны мы или нет, наши корабли вместе с кораблями английских контрабандистов уйдут в море!»
— Убирайся! — свирепо крикнул ему Хаджи Керантух.

Отзыв irishka 17.06.2012

Воин вышел с опущенной головой. Он провинился, крикнув при всех то, что должен был сказать Хаджи Керантуху наедине, выдал, что Хаджи Керантух принял решение раньше, чем собрал совет.
Но тогда, в ту минуту, я не понял, в чем он провинился. Понял только потом.
— Пусть выйдут все, кроме членов совета,— сказал Хаджи Керантух.— И ты, Ахмет, сын Баракая, тоже выйди, тебе нечего делать здесь.
И мы, пропуская вперед старших, стали один за другим выходить из дома. Самым последним, пропустив впереди себя всех, вышел Ахмет, сын Баракая.
День уже начинал клониться к закату, тучи разошлись, но дул такой пронизывающий ветер, что солнце казалось холодным. Вся поляна была полна людей — пеших и конных. Я не сразу заметил отца, заметил только, когда он, взяв меня за плечо, вывел из толпы.
— Что решил совет: переселяемся мы или остаемся? — спросил он меня.
— Еще идут споры,— сказал я.
— Кому они нужны? Время уже решило их,— сказал отец.— Наш молочный брат был прав. Ты подожди здесь, пока не выйдут члены совета, а я вернусь в дом Шардына. Я уже был там. Они готовятся к переселению и просили меня помочь. Я говорил с нашими соседями, некоторые из них не согласны, но теперь пусть сам Шардын, сын Алоу, поедет и поговорит с ними!
Я стоял ошеломленный. Отец говорил со мной так, как будто все уже решено. Неужели правда все уже решено? Я стоял в смятении, прислонившись к окружавшему дом плетню, когда из дома вышли члены совета во главе с Хаджи Керантухом.
Увидев их, толпа придвинулась к дому.
— Выслушайте наше решение,— сказал Хаджи Керантух, и, услышав его знакомый громкий голос, я подумал, что сейчас он поведет нас в бой. Я все еще хотел этого! — Сегодня в полночь мы прекращаем войну с русскими. Они одолели нас и пусть владеют нашей землей, но не нами! Великий султан, узнав о нашей беде, отвел нам самые лучшие земли в Турции и прислал корабли, на которых мы поплывем по морю. Мы поплывем туда, веря, что еще придет время, когда мы вернемся вместе с войсками султана, а сейчас мы должны уйти отсюда, но не как стадо, разогнанное волком, а все вместе — каждая округа во главе со своими предводителями. Завтра в полдень мы соберемся у нашей святыни Бытхи и произнесем перед ней клятву быть вместе, и да проклянет она того, кто изберет другой путь, чем мы! Седлайте коней, отправляйтесь предупредить всех людей во всех селениях, по всей стране убыхов о нашем решении. Мы пошлем гонцов в
Ахчипсоу, в Псху, в Дал, в Цебельду. Мы долго сражались бок о бок с ними, пусть они теперь едут вместе с нами. После того как мы завтра принесем клятву, мы спустимся к морю и сядем на корабли.

Отзыв irishka 17.06.2012

Сказать тебе по правде, я был готов к смерти, к чему угодно, но только не к этому! Где он, тот Хаджи Керантух, герой из героев, который столько раз вел нас, убыхов, в кровавые битвы, которому мы верили, что он никогда не станет на колени ни перед каким врагом?! Я думал о себе, что я телохранитель великана. Сейчас передо мной стоял и говорил эти слова самый обыкновенный человек, советовавший нам, как лучше убежать от врага.
Вдруг кто-то, проталкиваясь через толпу, отодвинул меня плечом и, выйдя вперед, стал перед Хаджи Керантухом. Это был русский Афанасий — так мы привыкли называть его. Он и правда был когда-то русским солдатом, но еще двадцать лет назад по доброй воле перешел к нам, женился на убышке, принял наш язык и наши обычаи. С трудом продравшись сквозь толпу, он встал перед Хаджи Керантухом, стащил с головы войлочную шапку и низко поклонился:
— Прошу, дай мне сказать только одно слово.
И когда Хаджи Керантух не ответил ни да ни нет, старый солдат повернулся лицом к нам и сказал на чистом убыхском языке:
— По вере и крови я один из тех, кто сейчас воюет с вами, и вы вправе не верить мне! Но когда русский генерал придет сюда, он первым повесит на этом дереве меня, и поэтому вы должны верить мне! Я не хотел в вас стрелять и ушел из армии русского царя, и ваша сестра стала моей женой и родила мне двух сыновей. Ради них, ради неба и земли, ради бога и всех святых не спешите уйти отсюда в Турцию, не оставляйте свою землю сиротой! Вы не знаете, что ждет вас здесь, но ведь вы не знаете и того, что ждет вас там! А здесь все-таки наша земля. Не уходите с нее. Пусть как будет, так и будет!
— Молчи, гяур! — крикнул ему мулла Сахаткери и сжал кулаки так, словно готов был ударить его.
— Он русский. Он хочет, чтобы солдаты пришли и проткнули нас штыками! — крикнул кто-то из толпы.
Стоявший рядом со мной маленький, согбенный в дугу старик, навалившись на посох, который глубоко вошел в мокрую землю, тяжело вздохнул и прошептал:
— Счастливы наши предки — умерли, не увидев этого страшного времени.
— Несите сено,— приказал Хаджи Керантух, и несколько молодых людей бросились к навесу у коновязи, под которым лежало сено для лошадей.
Хаджи Керантух торопил их, и они — один за другим — вбегали в дом с охапками сена и выбегали за новыми. Когда они перетащили туда почти все сено, Хаджи Керантух остановил их, поднялся в дом и поджег сено.
Он вернулся, а сзади него почти сразу же из густого дыма показались острые языки пламени.

Отзыв irishka 21.06.2012

Оцепеневшая толпа задвигалась и зашумела:
— Чем виноват этот дом?
— А кому ты хотел оставить его?
— О аллах, пощади нас!
— Пусть лучше бы нас убили здесь, чем потонуть с кораблем по дороге!
— Если ты такой храбрый, зачем стоишь здесь? Бери оружие и встречай генерала!
Вдруг среди этих многих голосов раздался один, самый пронзительный и отчаянный:
— А свои дома тоже сжигать?
Пожар разгорался все сильнее, кругом в ближних дворах сначала лаяли, а потом начали выть собаки.
Хаджи Керантух пошел к коновязи, где стоял его конь, и на полдороге остановился, наверное, ждал, что я, как обычно, поспешу подвести к нему коня и подержу ему стремя, когда он будет садиться.
Но я не подошел. Я стоял в толпе и смотрел, как горит каштановый дом. Наверное, кто-то другой помог Хаджи Керантуху сесть на коня. Я видел, как он проскакал мимо, освещенный заревом.
А дом все еще горел. Пламя, пробив крышу, улетало в вечернее небо, разбрасывая искры.
Люди все еще не расходились, словно хотели взять здесь, на этом пожаре, по последней пригоршне тепла перед тем, как плыть на чужбину. А мне казалось, что я лечу куда-то в бездонную пропасть. Где-то по дороге мелькали искаженные страхом и болью лица, блуждающие глаза, шепчущие что-то губы, дрожащие подбородки.
Кто-то тронул мое плечо. Я обернулся и увидел Шардына, сына Алоу, верхом на его низкорослом муле.
— Скорей садись на коня и поезжай вслед за мной! Слава аллаху, теперь ты наконец узнал настоящую цену своему господину Хаджи Керантуху, за
которого хотел отдать свою глупую голову.— Он зло рассмеялся и тронул своего мула.
«Да есть ли у тебя сердце, если ты можешь смеяться в такое время?» — подумал я о нем, холодея от отчаяния. Я уже не любил Хаджи Керантуха, но Шардына, сына Алоу, в эту минуту я не любил еще больше.

Отзыв irishka 23.06.2012

Горсть земли
Удостоверившись, что убыхи переселяются в Турцию, царские генералы остановили свои войска, а турки обещали прислать еще другие, новые корабли,— и наше переселение растянулось почти на две недели. Не знаю, лучше это было или хуже, но мне казалось, что хуже. Когда знаешь, что все равно умрешь, лучше умирать быстрее, чем медленней.
В тот день, когда мы собрались на поляне у нашей святыни Бытхи, хранитель Бытхи — Соулах, зарезав нескольких белых, приготовленных для жертвы коз, нанизал на остро очинённую ореховую палочку только что сваренные, еще горячие, дымящиеся печень и сердце и начал молиться. Мы опустились вокруг него на поляне и тоже молились. Голос Соулаха прерывался, а по щекам его текли слезы. Он молился нашей святыне, не рассказывая ей о том, что мы покидаем свою землю, но сам, наверное, все время помнил об этом и поэтому плакал.
— Не дай погибнуть нам, о Бытха! — со слезами воскликнул он, заканчивая молитву, и мы хором несколько раз повторили вслед за ним:
— Аминь! Аминь!
После этого мы по очереди, один за другим, стали подходить к святыне, принося клятву, что если кто-нибудь из нас не пойдет вместе со всеми, то пусть наша святыня обречет его на гибель и вечное проклятие, его самого, и всех его детей, и всех его родных!
Когда мы после молитвы съели вареное мясо отданных в жертву коз, Соулах сказал нам:
— Мы уходим всем народом в чужую землю. Кто же будет молиться здесь перед нашей святыней? Как мы можем оставить ее без молитвы, как жернов заброшенной мельницы без воды? Я прошу разрешения у народа прикоснуться к нашей святыне и взять с собой ее частицу, чтобы и вдалеке находиться под ее благословением.
Наши старейшины сначала не соглашались прикоснуться к святыне, считая это грехом, но потом, подумав, послушались Соулаха. Три столетних старика вместе с ним вынули Бытху из ее подземного обиталища, в котором никто никогда к ней не прикасался.
Я тогда в первый и в последний раз увидел ее. Она была вырезана из камня и больше всего была похожа на орла. Глаза у нее были сделаны из золотых пластинок, а клюв, крылья и когти из серебра.
После молитвы мы положили ее обратно, в ее подземное обиталище. Это была большая, или, как называл ее Соулах, старшая Бытха. Но там же, вместе с ней, лежала еще и маленькая, младшая Бытха, тоже каменная, с золотом и серебром, но размером с голубя.

Отзыв irishka 06.07.2012

Старики вместе с Соулахом взяли ее, обернули несколько раз в облитый воском холст и положили в крепкую кожаную сумку. В день переселения Соулах привязал эту сумку к своему поясу, и по дороге к берегу, и на корабле, и когда мы высадились в Турции, всюду, где бы мы ни были, какие бы страдания ни терпели, младшая Бытха была с нами. Потом, через много лет, с нею случилась беда, из-за нее погиб человек, на которого мы смотрели как на надежду нашего народа. Но я не хочу забегать вперед и рассказывать тебе об этом сейчас, расскажу потом, когда дойдет до этого…
В тот вечер Зауркан так и остановился на полуслове, не захотел больше ничего говорить, и на следующее утро тоже долго молчал. Сидел на обрубке дерева и молча крошил табак, который ему принес Бирам. Я уже заметил, что он любит возиться с табаком сам: сначала режет его длинными нитями, потом сушит на солнце, потом крошит. Он сидел и крошил табак, а я, вспоминая его вчерашний рассказ о Бытхе, сопоставлял услышанное с тем, что я слышал и читал раньше о других, похожих на нее, святынях горцев. Сопоставлял и записывал приходившие мне в голову мысли.
По своему смыслу слово «бытха» обозначает не просто предмет, которому поклоняются, а и сам предмет, и те потусторонние свойства, которые связываются с ним в представлении народа, и то место, где он находился: тот холм, где вырыто для него вместилище, и тот холодный ключ, который непременно должен бежать рядом,— все это единое целое, потому, наверное, ни Соулаху, ни старейшинам убыхов и не пришло в голову взять с собой старшую Бытху. И они взяли только младшую, оставив старшую на месте. А эта, младшая, стала для них как бы представительницей старшей, представительницей всего, что осталось там, на их родной земле.
Что касается этимологии слова «бытха», то, если лингвистически расчленить его, вторая часть его — «тха» — может означать адыгское слово «тха» — бог. Но что в таком случае должна означать первая часть — «бы»? Я мог бы задать старику этот вопрос, но как-то душа не лежала делать это, да и вряд ли он смог бы на него ответить.
У нас, абхазцев, тоже были такие древнейшие божества, и имена их были связаны с названиями тех святых мест, где они обитали: Лидзаа, Лыхны, Дыдрыпшь, Ингал-куба, Елыр, Лашкиндар…
Само божество по-абхазски связано со словом «аныха», и некоторые языковеды расчленяют это слово на две части: «ан» — бог и «ха» — голова,
то есть голова бога. Слово «аныха» обозначает языческое божество, но в понятии «голова бога» присутствуют элементы христианства. Очевидно, появившееся задолго до проникновения христианства слово «аныха» приобрело христианские функции уже задним числом. Во всяком случае, по форме эти материальные символы веры не напоминают головы бога. В одних случаях это камни, похожие на горного орла, в других — на бараний череп, в третьих — на какое-то непонятное существо. Есть исторические данные, говорящие о том, что византийские миссионеры, распространяя еще в IV веке христианство в Абхазии, использовали в своих целях древние языческие святые места и именно там воздвигали христианские церкви: в Лидзаа, на Пицунде, в Лыхнах, в Елыр,— и в этих церквах, в своем позднейшем значении, слово «аныха» обозначало голову божьей матери, а в других местах оставалось по-старому, и слово «аныха», как и встарь, было связано только с древними языческими обрядами.

Отзыв irishka 10.07.2012

Очевидно, так это было и для убыхов. Наряду с древнеязыческой религией существовало и христианство с его пасхой. А позже, когда мусульманство стало господствующим, оно так и не вытеснило до конца остатки двух прежних религий.
Почему, думал я, убыхи, охваченные фанатическими идеями газавата, толкавшими их на переселение в мусульманскую Турцию, покидая свои земли, однако, собрались не в мечети, а у Быт-хи? Может быть, потому, что в их сознании до аллаха было далеко, а привычная святыня — рядом? Сюда они по два раза в год с незапамятных времен приходили молиться всем народом, сюда приходили в одиночку, чтобы отправиться в дальний путь с ее благословения, здесь обвиненный в нечистых делах человек всенародно оправдывался, произнося клятву перед Бытхой. Очевидно, поэтому, переселяясь на мусульманскую землю, убыхи не могли двинуться туда, не взяв с собой младшую Бытху.
Не знаю, что расскажет мне старик о дальнейших событиях, но у меня уже сейчас складывается ощущение, что идеи газавата имели в земле убыхов не такую уж прочную религиозную почву. Они распространялись оттуда, из султанской Турции, и, постепенно овладев душами, туда же, в эту Турцию, и уводили убыхов с их родной земли. Получалось то, что сейчас, через много десятилетий, кажется мне нелепостью: без святыни, без камня с золотыми и серебряными пластинками, они не могли уйти, а святыню своей земли, много раз политую их кровью, покидали.
Докрошив табак и свернув цигарку, Зауркан подошел ко мне и с интересом смотрел на то, как быстро я вожу карандашом по бумаге. Смотрел без всякого нетерпенья. Но едва я остановился, как сразу же заговорил, словно только и ждал этого.
Я уже говорил тебе, мой дорогой Шарах, что из всех наших убыхских дворян первым, еще давно, решил отправиться в Турцию Шардын, сын Алоу. Но разве мог такой человек, как он, переселиться один? Раз он переселялся, вместе с ним должны были двинуться и мы, связанные с ним узами молочного братства, и наши родственники, соседи и те крестьяне, которые считались ему подвластными, и те, которые были у него в долгу или когда-нибудь за что-нибудь были ему обязаны, за какую-нибудь помощь или защиту. Вот тут-то, когда мы в своих душах хоронили уходившую из-под ног родную землю, и заспорили наши дворяне между собой о том, кто из нас с кем из них поедет.
Хаджи Керантух, кроме четырехсот семей крестьян, считавшихся ему подвластными, хотел взять с собой еще пятьдесят семей, и в их числе нашу. Должно быть, он не так уж сильно верил в разные россказни о Турции и, переселяясь туда, хотел иметь при себе побольше людей, которые бы служили ему и охраняли его. Он два раза присылал ко мне гонцов, которые наизусть передавали мне его слова:

Отзыв irishka 11.07.2012

«Почему мой телохранитель оставил меня? Я привык к нему и хочу, чтобы — куда я ни поехал — он был всегда привязан к моему поясу, и он, и его семья!»
Я был тогда очень силен, дорогой Шарах, и, когда стоял рядом с другими, был выше всех их на целую голову и несколько раз доказал Хаджи Керантуху свою храбрость в боях,— поэтому он присылал ко мне гонцов, я понимал это. Но сам Хаджи Керантух был для меня уже мертвым с того дня, о котором я тебе рассказал. Я не хотел ехать с ним. Да и мой отец сопротивлялся этому: как это наша семья может уехать с кем-то другим, а не с нашим молочным братом?
Шардын, сын Алоу, конечно, узнал о том, что затеял Хаджи Керантух, и не собирался отдавать ему ни нашу семью, ни другие семьи, которые считал подвластными себе.
Они оба в эти дни рыскали по крестьянским дворам, как кровные враги, стараясь не столкнуться друг с другом, чтобы не пролить кровь.
То один из них, въезжая на крестьянский двор, говорил хозяину: «Ты должен отправиться вместе со мной»,— то другой вслед за ним въезжал в этот же двор и приказывал плыть в Турцию вместе с ним. Сбитые с толку крестьяне уже и сами не знали, за кем же в конце концов они должны следовать.
Однажды в полдень, когда наша семья собралась обедать, к нам во двор на своем горячем коне въехал Хаджи Керантух. Он был совсем один, без сопровождающих. Отец и я подбежали и взялись за стремена, чтобы помочь ему спешиться,— он еще никогда в жизни не оказывал нам честь — не переступал порог нашего дома, и мой отец был поражен его появлением еще больше меня. Но Хаджи Керантух, оказывается, не собирался сходить с коня. Конь крутился, кусал удила, а мы, топчась рядом, продолжали держать стремена.
— Еще недавно многие готовы были скрестить между собой шашки, только бы получить право служить мне,— сказал Хаджи Керантух, продолжая сидеть на своем крутившемся коне.— А сейчас, как видите, я одинок! А уж кому-кому, а тебе, Зауркан, не подобало оставлять меня. Не ты ли давал клятву: «Пока мой господин жив, я привязан к его поясу? Если он умрет, пусть раньше него умру я»?!
Он упрекал меня, и в голосе его была горечь и раздражение, но мой отец, словно не замечая этого, стал уговаривать его спешиться и войти в наш дом:
— Ты никогда не бывал у меня дома. Окажи уважение нашей семье. Мамалыга уже сварена. Отведай нашего скромного хлеба-соли.
Я уже отпустил стремя Хаджи Керантуха. А отец все еще держался за него и толокся около крутившейся лошади, поглядывая на меня.
«Если только он сойдет с коня, мигом беги и зарежь барашка, разве не видишь, какой у нас гость!» — говорили мне глаза отца.
Не знаю, спешился бы Хаджи Керантух или так и уехал бы от нас, не слезая с коня, но, пока отец уговаривал его, вслед за ним во двор въехал Шардын, сын Алоу, как всегда на своем муле. Он считал себя здесь своим и, не ожидая приглашения, сам слез с мула и быстро подошел к все еще сидевшему в седле Хаджи Керантуху:
— Тебе нечего делать здесь, во дворе моего молочного брата. Вспомни дорогу, по которой ты сюда приехал, и оставь в покое эту семью!

Отзыв irishka 13.07.2012

Хаджи Керантух сердито посмотрел на него сверху вниз:
— Куда бы я ни заезжал, ты всюду идешь по моим следам, Шардын, сын Алоу. Берегись! Ты, наверно, забыл, кто я и кто ты. Я вправе бывать везде, где хочу, и мои слова остаются законом.
— Ты своей рукой сжег то, что делало твои слова законом,— дерзко ответил Шардын, сын Алоу.
— До сих пор ты умел только поддакивать мне,— сказал Хаджи Керантух.— А теперь ты, кажется, решил стать мне поперек дороги? Так вот: если не хочешь беды, то знай, что эта семья желает переселиться вместе со мной, и не пробуй встать между мной и ими.
Но Шардын, сын Алоу, не собирался уступать:
— Я знаю, что ты давно потерял совесть. Но побойся аллаха! Хамирза — мой молочный брат. И он, и его семья поедут только со мной. Так велит и им, и мне долг материнского молока.
И тут я не вытерпел. Оба они в эту минуту были мне одинаково ненавистны.
— Даже скоту, когда его тянут на веревке, и то не мешают поворачивать голову туда, куда он хочет! — крикнул я им.— А мы ведь не скотина, а все-таки люди. Не грех бы спросить нас самих, в какую сторону мы хотим повернуть голову?
— Молчи. Как ты смеешь так дерзко говорить с такими людьми! — закричал на меня отец.
— Если твоя семья не хочет, пусть так, я не принуждаю ее. Ты поедешь со мной один! — крикнул мне с коня Хаджи Керантух.
Но не успел я еще и рта открыть, чтобы ответить ему, как Шардын, сын Алоу, поспешил ответить вместо меня:
— Хаджи Керантух, тебе уже не впервые разлучать матерей с сыновьями! Ответь, скольких юношей убыхов ты уже продал в Турцию и за какую цену?
— Можно подумать, что это говорит человек с чистой совестью,— усмехнувшись, сказал Хаджи Керантух.— А скольких мальчиков ты продал в Турцию — не наших, а адыгских и абазинских? Купил и перепродал. Скольких — ответь!
Они обазамолчали так, словно не знали, что б еще худого сказать друг о друге.
— Повторяю: не стой у меня на дороге,— после молчания сказал Хаджи Керантух.
— С тобой не знаешь, где тебя встретишь,— сказал Шардын, сын Алоу.— Ты, как подсолнух, вертишь головой в ту сторону, где покажется теплее.
— Замолчи! Ты толкаешь меня на кровь.
— Разве? Я что-то не вижу здесь мужчины, способного пролить кровь,— дерзко глядя прямо в глаза Хаджи Керантуху, ответил Шардын, сын Алоу.
— Эй ты, выродок, теперь я знаю, почему ты берег свою жизнь в боях с врагами! Наверное, хотел принять смерть не от их, а от моей руки! — в бешенстве закричал Хаджи Керантух и, соскочив с коня, пошел к Шардыну, сыну Алоу, с обнаженным кинжалом.
Тот, не двинувшись с места, тоже вытащил кинжал. Но, прежде чем мы с отцом успели им помешать сойтись, моя мать закричала:

Отзыв irishka 16.07.2012

— Вспомните, что вы оба рождены женщиной.— И, сорвав с головы платок, бросила его между ними быстрее, чем они успели сойтись.
Только что готовые биться насмерть, они стояли, с ненавистью глядя друг на друга, и молчали. И лишь газыри на черкесках то поднимались, то опускались от их тяжелого дыхания.
— Ты еще пожалеешь об этом, Зауркан! — крикнул мне Хаджи Керантух, когда я подошел, чтобы подержать ему стремя.
Вскочив в седло, он пришпорил коня и вылетел с нашего двора. А Шардын, сын Алоу, еще несколько минут ходил по двору взад и вперед.
— Ну, ты готов к переселению? — наконец остановившись, спросил он отца.
— А что нам готовить? — Отец кивнул на дом.— Его с собой не возьмешь! Как только ты дашь нам знак, мы отправимся вместе с тобой.
— Мы поплывем на большом турецком пароходе «Нусред-Бахри». Он такой большой, что, говорят, возьмет четыре тысячи душ сразу. Капитан соглашается дешево везти нас, всего по шесть рублей с человека, но хочет деньги вперед, когда будем садиться. Как у тебя с деньгами? — спросил Шардын, сын Алоу, у моего отца.
— Не знаю, смогу ли это осилить, но постараюсь,— сказал отец.
— В другое время все заплатил бы за вас сам. А сейчас нечем, сам остался без денег,— развел руками Шардын, сын Алоу, и пошел к своему мулу.
Мать уговаривала его пообедать, но у него были другие заботы.
— Хаджи Керантух сейчас как бешеная собака,— сказал он, уже садясь на мула.— Боюсь, что он будет переманивать и твоих соседей. Собери их вечером всех вместе в чьем-нибудь доме. Я сам приеду к ним…— Он уже выехал из ворот, но и там еще повернулся, чтобы дать последнее указание моему отцу: — И пусть все, кто могут, к вечеру соберут деньги.
Крикнув на прощанье про деньги, он уехал, а мы все стояли посреди двора в смятении. Никак не могли прийти в себя после всего, что увидели и услышали.
На земле еще лежал белый платок матери. Отец поднял его, отряхнул и сказал ей:
— Пусть он всегда будет на твоей седой голове. Пусть его никогда не заменит черный платок. Он только что спас от крови двух наших гостей, и хотя кровь не пролилась — мне страшно. Мы оставляем свою землю и уходим в путь, конца которого не знаем, а наши покровители спорят из-за нас так, как будто делят между собой скот. Чуть не закололи друг друга. О аллах, неужели ты возненавидел нас!

Отзыв irishka 20.07.2012

Отец медленно подошел к матери и отдал ей платок. А я вспомнил слова Хаджи Керантуха: «Ты еще пожалеешь, Зауркан»,— и тревога сжала мое сердце. Весь вечер и всю ночь я не мог отвязаться от этой тревоги и на рассвете поспешил к роднику, где Фелдыш по утрам набирала воду. Это было далеко от нашего, но зато совсем близко к ее дому, и я знал, в какое время и где мне ее поджидать. Мы уже два года встречались с ней на этом месте. Встретились и теперь у родника под большим каштаном. Бывало, мы стояли под ним как под зеленым шатром, не боясь ни дождя, ни солнца. Но сейчас он был голый, и дождь хлестал по его мокрым ветвям и по нашим лицам. Но мы все равно не хотели уходить. Фелдыш несколько раз напоминала, что ее ждут дома, но я снова брал ее за руки, и она снова оставалась.
— Как нам теперь быть, Фелдыш? — спрашивал я.— Правду ли рассказывают о вашем покровителе Хаджи Керантухе?
— Отец говорил мне, что правду. Вчера вечером он рассказывал нашим соседям, что Хаджи Керантух получил согласие царских генералов — перевезти через море подвластных ему крестьян на казенный счет.
— А еще что ты слышала?
— Я слышала, что Хаджи Керантух уже поделил всех крестьян, кто на каком корабле поплывет, и запретил всем до самого отплытия ходить из своего селения в другие. Девушкам запретил выходить замуж, а молодым людям жениться на ком-нибудь из другого селения.
— А жизнь он не хочет остановить? — крикнул я в отчаянии.
И она, увидя мое отчаяние, нежно сжала мне руку.
— Сегодня мой отец обещал пойти к Хаджи Керантуху, на коленях просить, чтобы он позволил нашей семье поехать вместе с вашей. Он не хочет разлучать нас с тобой.
Как она хотела меня утешить! Как горько мне было слышать, что ее отец готов стать на колени с этой бесполезной мольбой.
— Скажи своему отцу, пусть не унижает себя напрасно. Хаджи Керантух никогда на это не согласится назло нашему молочному брату Шардыну, сыну Алоу.
Она еще молчала, совсем обессиленная этим новым ударом, когда вдали раздался тревожный голос ее матери, звавшей дочь. Фелдыш вздрогнула и, взяв кувшин, стала спускаться к роднику.
— Не проси никого и ни о чем,— сказал я, догнав ее.— Послезавтра, как только солнце поднимется, приходи сюда, к каштану, я предупрежу своих
родных и возьму тебя замуж. Послезавтра ты уйдешь отсюда вместе со мной.
— А что будет с моими родными? — сказала она и заплакала.
Я впервые прижал ее к своей груди и стал вытирать слезы с ее заплаканного лица. Она вырвалась, чтоб взять кувшин, но я опередил ее и сам наполнил кувшин водою. По нашим приметам, полный кувшин — к счастью. Разве я мог знать тогда, что этот день был нашим последним с нею счастливым днем!

Отзыв irishka 25.07.2012

Я поднял кувшин и сам поставил ей на плечо — и не пошел за ней, а только смотрел вслед: как она шла по дорожке, поднимавшейся в гору как змейка, как изгибался то в одну, то в другую сторону ее тонкий стан и как скользили по ее спине то туда, то сюда две длинные каштановые косы.
— Где ты, Фелдыш? — донесся сверху голос ее матери.
— Иду, иду, не бойся, мама,— откликнулась она.
Мог ли я знать тогда, что в последний раз слышу ее голос?
Хотя нет, неправда, я услышал его еще один раз в своей жизни! Но об этом потом, потом, дорогой мой Шарах! До этого еще далеко. А для того чтобы рассказать тебе всю свою долгую жизнь, я должен рассказывать ее подряд — иначе запутаюсь.
Весь следующий день наша семья провела в сборах, и накануне дня, назначенного для переселения, никто из нас всю ночь не спал. Мы уже сложили все, что брали с собой в дорогу, и сидели молча у своего очага, который горел в последний раз. Отец запретил матери плакать, считая, что слезы могут принести несчастье перед уходом в дальний путь, так же как перед уходом на войну. Но мать не могла удержаться. Чтоб не показывать своих слез, она закутала лицо платком, но слезы и оттуда все равно — капля за каплей — падали ей на платье. О аллах, сколько же слез она пролила тогда! Где у нее было спрятано до этого такое море слез? Она плакала о нас, и о своих братьях из Цебельды, о которых ничего не знала, и о своей старшей замужней дочери, про которую знала, что она уже плывет по морю.
Так прошла эта ночь и настало утро, когда мы вышли во двор. Брат тоже вышел на костылях, которые ему сделали мы с отцом. Отец заставил нас позавтракать, а женщинам еще раз повторил, чтобы они взяли с собой как можно больше еды в дорогу. Коров мы не стали доить и выгонять тоже не стали — оставили их на дворе.
Пока мои родные занимались последними оставшимися перед уходом делами, я, как было условлено с Фелдыш, вышел со двора и поспешил к роднику. Никто меня не удержал и ни о чем не спросил. О таких вещах не
принято говорить вслух, но я еще накануне дал понять матери и отцу, что приведу к ним свою Фелдыш, и знал, что они готовы к этому.
Я бежал через лес так быстро, что, наверное, меня не догнал бы и всадник. Молодость, несмотря ни на что, всегда полна надежд, и я бежал, не обращая внимания на хлеставшие по телу ветки, и уже представлял себе, как подведу ее к нашему дому, вызову навстречу своих сестер и скажу им: «Вот ваша невестка!»
Я знал, что у Хаджи Керантуха много забот, не так-то просто собрать в дорогу все четыреста семей подвластных ему крестьян, и мне казалось, что именно в этот день, среди всей этой суматохи, мне удастся спасти Фелдыш.

Отзыв irishka 26.07.2012

Я добежал до нашего каштана, но под ним никого не было. Словно смертельно раненный, который, уже не в силах никуда двинуться, еще крутится на одном месте, я вертелся под этим каштаном, не зная, куда идти. У родника на уже начавшей прорастать весенней траве лежал разбитый на куски кувшин.
«Почему он лежит здесь, разбитый на куски? Может быть, она разбила его случайно, когда поднимала на плечо? Может быть, она сделала это в знак того, что мы больше не увидимся?» Я почувствовал, что случилось что-то непоправимое, и, уже не стесняясь, что меня могут увидеть ее отец и мать, побежал в гору, к их дому, и через минуту оказался у ворот.
Пустой двор: ни скота, ни собак. Дом с наглухо закрытыми дверьми, а вокруг все тихо и пусто. Только черная кошка на крыше, увидев меня, вдруг замяукала, словно спрашивала: «Где ты был и что тебе делать здесь, когда уже все кончено?»
Они отправились в путь раньше, чем я думал. Поняв это, я готов был как зверь растерзать на куски зубами Хаджи Керантуха, за которого я еще так недавно готов был отдать свою жизнь. Но что я мог сделать теперь, когда корабль, на котором плыла Фелдыш, наверное, был уже далеко в море!
Вернувшись домой, я вывел своего коня Бзоу. Он оставался у нас единственным — и конь отца и конь брата были убиты в последних сражениях. Я спустился с конем к ручью, выкупал его, вернулся домой, накормил его в последний раз кукурузой и снова вывел из ворот. Увидев это, мать и сестры закрыли глаза руками и зарыдали. А мой Бзоу, ничего не зная, весело шагал за мной, иногда ласково подталкивая меня в плечо головою, словно хотел сказать: «Садись!»
Мы вышли на широкую поляну, где я иногда джигитовал на нем по вечерам, и он, радуясь, стал крутиться вокруг меня, натягивая уздечку.
— Мой верный Бзоу, сколько раз ты спасал меня от гибели, а теперь погибнешь от моей руки,— сказал я и заплакал, прижавшись к шее коня.
Потом снял уздечку и погнал его по полю. У нас уже было всенародно решено, что наши кони, так же как и мы, не должны попасть в руки врага, и пусть каждый, кто вырастил коня, сам его и застрелит.
Я взвел курок пистолета и положил палец на спуск. Бзоу не отходил от меня, пасся рядом, помахивая своим длинным красивым хвостом.
«Мне было бы легче, если б волки разорвали его на куски»,— подумал я, все еще не в состоянии выстрелить.
Наконец, прицелясь в ухо коню, я спустил курок, но пистолет не выстрелил — осечка.
Самое трудное было взвести его еще раз. Смертельно раненный конь несколько раз подпрыгнул, словно хотел перескочить через смерть, и упал на поляну, головою ко мне. Вдали послышалось еще несколько выстрелов — там тоже убивали своих коней. Наверное, в эту минуту я впервые в жизни почувствовал себя безжалостным.
Потом я своими руками закопал Бзоу и, поставив над ним камень, пошел к нашему кладбищу. Я знал, что моя семья уже там. Так оно и было. Еще издали я услышал плач и стоны людей, собравшихся около родных им могил. Когда я подошел ближе, то увидел, что мой отец стоит на коленях перед могилами своего отца и матери и, склонив седую голову, плачет, ударяя себя кулаком в грудь. Рядом стоял на костылях мой брат. Рана мешала ему опуститься на колени. Моя мать и сестры стояли поодаль от них над маленькой могилой, в которой был зарыт мой, умерший еще в детстве, старший брат. Они стояли с распущенными волосами, плакали и срывали с могилы сорняки, уже успевшие прорасти на ней с начала весны. Мои родные редко видали мои слезы, даже в детстве, но в тот день, став рядом с ними, я заплакал во второй раз за это утро.
Поплакав над могилой сына, мать подошла к отцу и сквозь слезы запричитала над могилой его родителей:
— Спите спокойно, дедушки и бабушки, ваш внук рядом с вами, он не даст вам скучать. А мы, бедные, уходим, сами не знаем куда.
Так плакала в тот день вся страна убыхов, словно в одно и то же время из каждого их дома выносили по покойнику.

Отзыв irishka 27.07.2012

Дорогой Шарах, видел ли ты когда-нибудь, как плачут вместе старики и дети? Если не слышал — не дай бог тебе это услышать. Нет ничего на свете страшнее этого. Как только наши горы выдержали, не рухнули, услышав это! Как только все наши ручьи и реки не стали солеными от слез, пролитых в тот день!
Наплакавшись, мы оставили у могилы кувшинчики с вином и еду, принесенную нами для мертвых, и, насколько могли, успокоив себе этим души, пошли каждый к своему дому.
В доме было холодно, очаг уже потух. Отец взял котел с холодной мамалыгой, вышел со двора и позвал за собой наших собак. Он побросал им там, за домом, всю мамалыгу, чтоб они ели и не шли следом за нами. Потом он вернулся. Мы все стояли неподвижно, зная, что сейчас пойдем туда, откуда уже, наверное, никогда не вернемся. Каким жалким становится человек, когда он не знает, что его ждет!
— Пора! — сказал отец.— Я вижу, что соседи уже выходят из ворот.
Он обнажил голову и, стоя посреди нашего дома, посмотрел в потолок так, словно видел сквозь него небо:
— О аллах, благослови нас, бедных!
Потом отец подошел к очагу:
— Ты согревал своим теплом моих предков, моего отца и мою мать, ты согревал меня и моих детей. Прости меня, что я тебя погасил.
Сказав это, отец потянул к себе черную от сажи очажную цепь и поцеловал ее. Потом вытащил кинжал, разрыл землю около очага и насыпал горсть ее в подвешенный к поясу полотняный мешочек.
— Когда я умру, высыпьте эту землю на мою грудь,— сказал он мне и брату.— А теперь нам пора идти!
Когда отец, выйдя из дома последним, закрывал дверь, она пронзительно заскрипела, словно пожаловалась: «Что вы делаете?»
— Не к добру она заскрипела перед нашим уходом,— печально сказал отец и снова стал молиться.
— О аллах, пусть там, куда мы придем, двери дома не будут закрыты перед нами. Пусть не окажемся мы бездомными!
Чем дальше мы уходили от своего дома, тем все больше и больше людей шло и ехало рядом с нами. Наши соседи везли на арбе свою больную мать, которая уже пять лет не вставала с постели.
— Для чего вы меня везете? — стонала она сквозь слезы.— Закопайте меня здесь и уходите.
А народ все стекался и стекался на дорогу. Теперь, если обернуться, уже не видно было конца всем идущим. Шли понуро и тихо.
Через несколько часов там, где наша дорога соединялась с другой, я услышал громкие голоса: толпа людей загораживала дорогу. Я и несколько других молодых людей побежали вперед, обгоняя стариков и женщин, и увидели, что прямо на дороге, перед остановившейся толпой, с обнаженной шашкой в руке стоит Ахмет, сын Баракая, а его белоснежный конь топчется рядом, привязанный к дереву у самой дороги.

Отзыв batir 08.08.2012

Иришка спасибо тебе!…обязательно ночью прочту

Отзыв artur 11.08.2012

А нет электронного варианта «Жерновов»?

Отзыв irishka 11.08.2012

я вот надумала переименовать тему,будем скидывать сюда произведения,которые длжны знать народы Кавказа

Отзыв irishka 16.08.2012

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I
Солнце еще не поднялось из-за горы Пепау, а в просторном дворе Наго Шеретлукова уже собралось много народу. Съезжался весь многочисленный род; пришли и тфокотли, свободные, незакрепощенные крестьяне. Одни были одеты в праздничные, другие — в дорожные одежды, при оружии. Напротив широких ворот, сплетенных из тонкой лозы, у коновязей горячились оседланные кони: гремели удилами, били в нетерпении копытами крепкую землю. Вдоль длинного навеса кунацкой, оборотясь лицом к восходу, стояли мужчины, несколько в стороне — женщины.
Благоговейно ждали появления солнца. Ждал этого, затихнув, весь аул Бастук.
Сегодня аталык1 Наго провожал своего воспитанника Алкеса Хаджемукова в отчий дом.
Родительская всепрощающая любовь — плохой союзник мальчику, который должен стать сильным мужчиной, храбрым воином, поэтому знатные адыги отдавали своих сыновей в аталычество — на воспитание проверенным людям, славным родом и честью. Вот и великий князь Бжедугии Кансав Хаджемуков отдал сына Алкеса в семью Наго Шеретлукова. С тех пор прошло восемнадцать лет.
Из-за горы показался розовый краешек солнца. Словно задохнулись в трепетном благоговении люди, смолк шепот, разговоры.
Наго вскинул руки к небу и неистово, щемящим сердце голосом воскликнул:
- О мое солнце, о мой бог! Разреши нам, грешным, с добром и надеждой взглянуть в твое светлое лицо. Благослови нас, детей твоих, в дорогу, пусть она будет нам по воле твоей удачной и счастливой!..
Вздрогнула толпа. Насторожились, прядая ушами, кони.
- Да не покинет нас твоя доброта…
Негромко повторяя слова, сказанные Наго, люди молились солнцу, небу, прося их милости.
В те давние времена ислам нелегко входил в души адыгов. Веруя в аллаха, они все еще не хотели расставаться со своими древними языческими богами. Вот и теперь Наго обращался к солнцу и небу.
Эффенди Шалих рассердился на Шеретлукова и отвернулся от него, отвернулся от солнца: «О великий аллах, всем дающий и ни у кого не просящий, вечно заботящийся о правоверных мусульманах, ты слышишь, что говорит этот несчастный человек? Он не понимает, что все дела на земле тщетны без тебя, все только прах, если нет на иное твоей воли. Огнем и мечом, милостью твоей и благодатью мы внушаем шапсугам имя твое, а им — медом не корми — только дай помолиться своим старым богам. И этот несчастный Наго болтает о солнце и небе, чтобы угодить толпе. Он всегда во всем так: на людях один, а в душе — другой».
Отвернулся от солнца и от молящихся эффенди Шалих, но, когда все опустились на колени, пришлось это сделать и ему: не торчать же над толпою.
Вышло солнце из-за горы — озарило долину, аул и молившихся во дворе с воздетыми к небу руками. Высветило и молодого князя Алкеса: красивое лицо с едва темнеющей полоской будущих усов, твердые решительные губы, еще юношеские, но уже по-мужски крепкие плечи, тонкие, длинные пальцы. Был радостен и печален Алкес. Радовался тому, что возвращается в отчий дом, печалился из-за расставания с аталыком Наго Шеретлуковым, который стал ему вторым отцом, с Али-Султаном, своим молочным братом и другом. Хотя они и были одногодками, но по обычаю адыгов воспитанник считался старшим: потому-то Али-Султан и обязан был всегда находиться слева от него — и на молитве, и в компании, и во время выезда.
Закончилась молитва. Поднялся с колен Наго, вслед за ним поднялись и остальные. Заговорили негромко — еще не ушла молитвенная робость, еще не отволновались души людей.
- Какой хороший день выдался, какую хорошую погоду послало нам небо,- тихонько проговорил кто-то.
- А скажи, эффенди Шалих, какой у нас сегодня день милостью божьей? — спросил Наго.
Шалих, сухонький, небольшого росточка человек, похожий на сморщенный корешок, старался в глазах у правоверных
казаться значительным и теперь раздвинул узкие плечи, выпятил грудь и торжественно, с достоинством заговорил:
- Сегодня, если сказать по хиджре, сэпэт альфин смаэтин отэманин осэбин, сум эль-эбиа, этани ильищрун мин эу-эль-хиджа.

Отзыв irishka 20.08.2012

- Аминь! — вразнобой подхватили аульчане. Арабского в ауле никто не знал, никто не понял арабских
слов. Не понял их и сам Наго. Он смущенно улыбнулся и спросил:
- Эффенди Шалих, а как это сказать на нашем языке, чтобы могли уразуметь тфокотли? — О себе он умолчал, ведь он — Наго Шеретлуков!
- Грешно повторять на адыгском языке сказанное на языке великого аллаха, но аллах простит мне в этот раз, я уповаю на его милосердие.- Шалих вскинул маленькую голову с жиденькой бородой к небу и торжественно изрек: — Сегодня у нас одна тысяча семьсот шестьдесят четвертый год, третий месяц весны, двадцать седьмое число, среда.
- Вот это другое дело. Сказал — и все понятно. Мудрый ты человек, эффенди. Видишь, помолились, и бог услышал нашу молитву.- Наго сказал это таким тоном, будто только благодаря ему спустилось на землю погожее утро. Воздев руки, он воскликнул: — Благодарю тебя, солнце, всем сердцем к тебе приникаю, о великий аллах, благодарю за твое милосердие к нам, правоверным мусульманам.- Помолчав, обратился к мужчинам: — Пора трогаться, дорога в Бжедугию хоть и не длинная, но трудная. В час добрый!
Зашумел двор. Женщины и возницы стали рассаживаться по телегам с подарками Алкесу, великому князю Бжедугии, его жене и родственникам. Всадники пошли к коновязям. Наго, подхватив полу черкески, как крыло птицы, взлетел на коня, которого ему подвели, и уже с седла скомандовал:
- На коня, Алкес!
Княжичу подвели сахарно-белого, вздрагивавшего от нетерпения скакуна. Наго купил его у абадзехов и целый год холил, готовил для этого торжественного дня.
Алкес погладил красавца по лбу и только хотел вскочить в седло, как тот взвился на дыбы.
Али-Султан замахнулся плетью на тфокотля:
- Эй, Хагур, я вижу, у тебя чешется спина, ротозей!..
- Ну-ка, уймись, парень! — прикрикнул на сына Наго. И тут же смягчился: — Не надо в такой день поднимать
плетку. Хагур не виноват. Просто этот гордец такой же строптивый и горячий, как и абадзехи, продавшие его мне.
Тфокотль Хагур сделал вид, будто ничего не произошло, направился к телеге, запряженной волами, и лишь оттуда сердито покосился на Али-Султана.
Во дворе началось веселье. На середину выскочил лихой весельчак джегуако — в черкеске с подоткнутыми за пояс полами — и, кружась, пританцовывая, запел старинную песню, с которой обычно провожали воспитанника в отчий дом. В ней хвалили молодого джигита — опору отца и защитника матери — за ловкость и смелость, желали ему удачи и мужества.
И пешие, и конные, и те, что сидели на повозках, дружно подхватили песню. Женщины, в которых веками воспитывали покорность и скромность, и те запели свободно и громко. Какая же мать не радуется, видя, как ее мальчик становится мужчиной. Ведь в нем ее надежды на будущее, в нем самая великая материнская радость — продление рода.
Взоры всех были обращены на Алкеса, сидевшего на коне рядом с Шеретлуковым-старшим. Слушая величальную песню, он подумал, что аульчане не просто провожают его к отцу, а благословляют в трудный поход, полный опасностей. Он держал поводья и чувствовал в руках жар, чувствовал жар своего коня,- казалось, дай ему волю, и он птицей помчит на врага. Забыл Алкес на минуту о своем княжеском достоинстве, только слышал напутственную песню и с нетерпением ждал команды Наго-аталыка.
И вот шествие наконец тронулось, растянулось на полверсты.

Отзыв irishka 22.08.2012

Путников провожал весь аул. Мужчины стояли у плетней и не без зависти смотрели на всадников, на горячих коней. Старухи прощально кивали седыми головами в платочках. Невестки тайком выглядывали из-за занавесок. Мальчишки воробьями сидели на плетнях и криками, восторженным визгом выражали свои чувства, свое одобрение и восхищение.
Наго и Алкес — впереди, а все остальные всадники — и пожилые, и молодые, еще не знавшие смертельных, кровавых схваток в боях,- чуть-чуть сзади, почетным эскортом, надежной защитой.
Бжедуги, темиргойцы, шапсуги, абадзехи, убыхи, бесленеевцы, кабардинцы — дети одной земли, все одного адыгского корня, а не умели объединиться и жить одной семьей, дружно

‘ Джегуако — распорядитель празднества.

защищаться от неприятеля. Ссорились между собой князья из-за земель, из-за власти, не давало им покоя честолюбие и тщеславие. Ссорились князья и ссорили ни в чем не повинных крестьян, проливали их кровь. Враждовали годами, десятилетиями. Вот поэтому-то опасными были дороги адыгской земли, поэтому мужчины не расставались с оружием, даже когда возделывали поля, с детства учили своих сыновей владеть винтовкой и саблей, крепко держаться в седле.
Наго залюбовался Алкесом. Ловок и красив был его воспитанник, будто родился для этого прекрасного коня, для лихих скачек. Увидит сына великий князь Кансав Хаджемуков и оценит его, Шеретлукова, оценит его верность и дружбу.
Потом Наго посмотрел на своего сына — и словно увидел в нем свою юность и удаль. Доброго, доброго наследника воспитал он. Истинного потомка старинного рола Шеретлуковых. Придет время, и Наго женит Али-Султана. Приедут к нему на свадьбу именитые гости из Кабарды, Темиргойи, Бесленеи, пожалует сам великий князь Хаджемуков. Пир будет, какого еще не видела земля адыгов.
Солнце уже высоко поднялось в небе.
В полдень к Шеретлуковым должны присоединиться знатные шапсуги Наурзовы, Абатовы и Шикушевы. Пусть бы пораньше они сделали это, подумал Наго, безопаснее и веселее было бы двигаться лесом. Но теперь уж ничего не поделаешь…
На расстоянии двух голосов от Бастука начался Тхамезский лес.
Всадники, изготовив ружья, разбились на три группы. Одна пошла впереди, другая осталась с обозом, а третья прикрывала шествие с тыла.
Алкес хотел уйти вперед со своими сверстниками, ему не терпелось испытать то острое чувство опасности, которое ощущает идущий впереди, однако Наго не разрешил:
- Останься со мной, так будет лучше. Что ждет нас здесь, знает лишь Мэзитх . Я молился ему прошлой ночью, просил его о милости, и все-таки тебе лучше быть со мной. Помнишь, что произошло здесь прошлой весною? Когда мы возвращались из Темиргойи?
Алкес благодарно улыбнулся своему воспитателю. Он хорошо помнил тот день.
В Шапсугии да и во всей адыгской земле, чтобы стать знатным и почитаемым человеком, мало иметь скот и земли, надо
1 Мэзитх — бог лесов и покровитель зверей.
быть мужественным, храбрым. Шрам на левой щеке Наго, рубцы на плечах и спине — следы схваток, из которых он всегда выходил победителем. О его храбрости много рассказывается интересных историй.

Отзыв irishka 25.08.2012

Прошлой весной Наго возил Алкеса в Темиргойю учиться джигитовке у лучших наездников, а когда возвращались домой, здесь, в Тхамезском лесу, на них напали грабители.
Конечно, можно было убежать, но это постыдно, и Наго с двумя молодыми парнями ринулся на пятерых грабителей. Алкес и Али-Султан показали себя отважными и умелыми бойцами. Это для Наго было высшей наградой. И хотя Али-Султана ранили в руку, разбойники позорно бежали, и вся Шапсугия вскоре узнала о мужестве сыновей Наго. В Бастуке их встречали с почетом, разговоров хватило на целую неделю.
Наго с гордостью посмотрел на сына и воспитанника: да, если придется, они покажут свою удаль, они — надежная защита ему, седому отцу, матери, всей Шапсугии.
Окончился лес, и всадники, спустившись с крутого холма, оказались в степи, заросшей высокой и сочной травой. Трава да низкий кустарник — ничто не тревожило взора, до самого горизонта спокойная, привольная степь. А на юге, где расположена страна абадзехов, выстроились в ряд горные вершины.
Вилась, пылила по степи дорога, уводя Наго Шеретлукова с его спутниками все дальше от родного дома.
Громко звенели кузнечики, рассыпали трели жаворонки, где-то высоко, чуть ли не у самого солнца, кружил орел, словно вечная отметина на вечном небе.
На опушке леса Наго поджидали знатные шапсугские семьи. Родственники, друзья и просто знакомые.
Веселые возгласы приветствий.
Рукопожатия.
Шутки.
Наго спросил, что делать дальше.
- Твое слово — наше слово, твое дело — наше дело, Шеретлуков,- сказал, выйдя вперед, Казджерий, старший из Абатовых, смуглый, плотный, крепкого сложения человек.- Если хотите передохнуть, давайте передохнем. Расположимся вместе: наше оружие — твое оружие.
Потом Казджерий повернулся к старшему из Наурзовых и почтительно спросил:
- Что скажете вы, какой будет ваш совет?
- Слово зятя — и наше слово,- не заставил себя ждать Хаджумар. Он приветливо поглядывал на свою сестру Дарихат, жену Шеретлукова, которую не видел с прошлого года.
Про себя отметил — постарела сестра, грузнее стала. Улыбнулся племяннику Али-Султану: молодец парень, джигит!

Отзыв irishka 28.08.2012

- Да будет аллах доволен тобою, зиусхан’,- ответил Наго, с заметным удовольствием подчеркивая слово «зиусхан», так как знал, что, хотя у шапсугов нет князей, родовитые любят княжеское обращение.- Да ответят вам Шеретлуковы стократ за вашу заботу.
Сверкали на солнце золотые и серебряные украшения на платьях женщин, богато отделанные кинжалы мужчин, звенело серебро наборных поясов.
Призывно ржали и били копытами кони — их возбуждал людской гомон, передавалась приподнятость настроения, торжественность.
Тфокотли, перегонявшие скот, который Шеретлуков подарил своему воспитаннику, стояли в сторонке, и хоть их одежды не были так нарядны, как у богатых, сейчас они тоже выглядели празднично. Настроение было хорошее, походное — поход во все времена возвышает мужчин, делает их более значительными и самостоятельными.
Старшие, посоветовавшись, решили не задерживаться в пути, ведь так понятно нетерпение собравшихся, все ждут не дождутся, когда отец и сын наконец-то встретятся и торжество завершится добрым угощением, играми и состязанием джигитов. Всадникам, поднявшимся на невысокий холм, открылась просторная поляна. Она уходила вдаль и сливалась с возвышенностью, поросшей густым старым лесом. Раскинулись там и многовековые дубравы, буковые рощи. Внизу, омывая подножие холма, текла река Бзиюк. За нею до самого горизонта простирались земли великого бжедугского князя.
На склоне горы показались трое всадников. Наго придержал рысака, родовитые взялись за оружие, готовясь встретить внезапных гостей как подобает.
Кто они?
Остановились и всадники.
Тихо стало вокруг.
Люди настороженно всматривались друг в друга
Наго, не выдержав наконец напряженного молчания, недоброй, как ему показалось, тишины, крикнул:
- Эй, кто вы такие?!
Мужчина в серой черкеске звонко и насмешливо ответил:
- Ты меня не узнал, Наго? Ну что ж, пусть тебе расска-

1 Зиусхан — уважительное обращение к представителю княжеского рода.

жут обо мне твои спутники.- Пришпорил коня так, что тот взвился на дыбы, и бросил в галоп.
И они ускакали, будто гонимые ветром.
- Шепако! Это же Шепако! — не то испуганно, не то удивленно воскликнул младший Абатов.
Шеретлуков забеспокоился: что нужно этому коварному человеку, не задумал ли он чего худого?
Тфокотли тоже узнали всадников, кое-кто в душе тепло улыбнулся.
- Богатые подарки великому князю везем,- заметил кто-то,- расщедрился Наго.
- Не беспокойтесь, Наго и паршивого теленка не отдаст, чтобы не получить взамен трех волов,- неторопливо сказал товарищам Тхахох.
Жадность Наго была известна не только в Шапсугии, знали об этом и в Бжедугии.
- Что верно, то верно,- согласился Хагур,- однако Наго хитрее и мудрее, чем мы думаем. Вряд ли бы он стал только из-за богатства воспитывать княжича Алкеса, так любовно его пестовать. Родство с великим князем для Наго куда важнее. Особенно если он хочет держать в повиновении тфокотлей, хочет, чтобы другие чувствовали его силу. В наше время каждому нужна сила, крепкий союзник.

Отзыв irishka 29.08.2012

Наконец показался аул, где родился Алкес, где живут его отец с матерью.
Курились темно-серыми дымками плетенные из тонкой лозы печные трубы-онджеки, стоял запах вареного мяса, жареных лепешек, острых приправ: люди готовились к большому празднеству.
Увидев аул, все заговорили, оживились. Приосанились мужчины, стали прихорашиваться женщины.
Предчувствуя отдых, ускорили шаг, весело заржали лошади.
Наго велел Алкесу, как того требует обычай, стать по левую руку от себя, а Али-Султана поставил рядом со старшими знатных шапсугов, хотя по возрасту ему и не подобало там находиться. «Ничего, стерпят,- подумал Наго,- ведь недаром говорится, каким увидят, таким и встретят, каким встретят, таким и покажешься. Покажешься маленьким, мелким, таким и будешь. Надо уметь держать себя высоко. Иначе нельзя».
Из аула выскочил на взгорок всадник, увидел гостей и тут же поскакал обратно.
- Заметили нас! — обрадовался Наго.
Мальчишки с утра сторожили дорогу, каждому хотелось первым сообщить великому князю радостную весть, чтобы получить от него подарок. (Да что подарок, одно слово князя обладает такой силой, что может любого сделать богатым.)
Во весь опор скакал мальчишка к княжескому дому, боясь, как бы его не опередили, проскакал мимо коновязей, где уже горячились верховые кони, лихо спрыгнул с рысака и вьюном пробрался сквозь толпу у ворот. Задыхаясь, вбежал в княжеские покои, бросился на колени:
- Едут!.. Везут Алкеса, зиусхан! Ты обещал подарок за добрую весть…
Встал князь, знаком велел подняться с колен и мальчишке:
- Да будешь ты настоящим мужчиной, приносящим в дом радость, мой мальчик. Ты чей?
- Я сын старшего байколя Мерзабеча,- бойко ответил мальчик, гордясь тем, что называет имя отца.
Истый мужчина не должен показывать другим ни своего горя, ни радости. Не выдал своей радости и князь Кансав, спокойно распорядился:
- Дайте сыну Мерзабеча выбрать в моем табуне коня, который ему понравится. Велите сшить для него черкеску и сплести хорошую плетку.
Молитвенно приблизив ладони к лицу, князь торжественно произнес:
- Пусть все, кто может вдеть ногу в стремя, встречают на конях моих гостей. Пусть музыканты и танцоры не жалеют себя. Пусть мой праздник станет праздником и для друзей, и для недругов моих. Аллах! Прими все, что я сказал, как доброе слово и помоги мне, будь милостив ко мне, о великий аллах!
Закончив молитву, князь взмахом руки велел выполнять его волю. В мгновение ока опустели княжеские покои, ни одной лошади не осталось у коновязей. Лавиной устремились мужчины навстречу гостям. За ними, сверкая пятками,- мальчишки. Заторопились и женщины, придерживая подолы просторных юбок. Заторопились, но старались держаться достойно, степенно.
‘ Байколь — воин-телохранитель.
Запели величальную песнь по случаю возвращения сына в отчий дом

Отзыв irishka 30.08.2012

И вот наконец встретились спешившие друг к другу люди.
Звучали приветствия, слова радости. Под чистым небом загремели выстрелы.
Мирные выстрелы.
Аул был похож на разбуженный рой.
Все куда-то неслось, кружилось.
Праздник, веселый праздник на всей земле Бжедугии…
Великий князь Кансав за восемнадцать лет видел сына дважды. Первый раз — когда Шеретлуковы обрили Алкесу голову, второй — когда ребенок стал ходить. И оба раза князь не успел даже хорошенько разглядеть младенца. Да и сама-то великая княгиня Тлятаней видела мальчика лишь несколько раз. За ним ухаживала кормилица, а когда ему исполнился месяц и семь дней, его отвезли к Шеретлуковым.
Родила Тлятаней Канаву сына, и князь чувствовал себя самым счастливым. Он щедро одарил княгиню и ждал, что она родит снова. Хорошо бы, думал князь, иметь еще и дочь, чтобы потом через нее породниться с темиргойскими князьями или с каким-нибудь другим сильным княжеским родом.
Ждал Кансав, ждал, но тянулись годы, а княгиня все не рожала. И какие только знаменитые лекари не побывали у нее, каких только мудрых старух не приводили в ее покои. Они лечили княгиню и заморскими травами, и привязывали к ее животу половинку тыквы, и кормили на ее животе квочку — ничего не помогло.
И затосковал князь. Тосковал по Алкесу, беспокоился, каким растет наследник, каким он окажется, будущий правитель Бжедугии? Хоть и передавали Кансаву, что аталык Наго растит его сына заботливо и мудро, что Алкес — крепкий парень, ловкий и красивый, но слова — только слова. Недаром говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Тосковал князь по детям, которых не хотел посылать ему аллах. Что такое один сын? Достаточно удара вражеской сабли, шальной пули, чтобы Бжедугия лишилась нового великого князя, осиротела.
Тосковал князь Кансав, но говорят: если ты настоящий мужчина, то всякой печали рано или поздно придет конец, придет по твоей воле. Вчера княгиня Тлятаней наконец-то сказала мужу, что она беременна, а сегодня войдет в отчий дом Алкес.
Часто грустил князь Кансав, а сегодня он радовался сто-
кратной радостью. Она словно широким прибоем вливалась в его дом. Он слышал, как гудела земля под копытами сотен скакунов, слышал, как этот гул, веселый говор людей, песни становились все ближе и ближе. Все ближе и ближе был к родному дому Алкес.
Уже совсем рядом.
Стоявший у окна князь Шерандук воскликнул:
- Ты счастливый человек, Кансав! Посмотри, какой красавец едет! Ну да, он рядом с Наго, конечно же это Алкес. Ах, какой джигит. Как красиво сидит он в седле. И статью, и взглядом, и обличьем в тебя пошел.
Кинуться бы опрометью к окну, поглядеть на этого красавца, на сына, но Кансав не шелохнулся на своем почетном месте: не смей поддаваться соблазну, не показывай себя слабым ни в горе, ни в радости, ведь ты — великий князь.
Празднично сверкали шитые золотом сафьяновые чувяки на его ногах, сверкали серебряными наконечниками газыри, достойно покоился у пояса кинжал дорогой работы. Наверное, от радости Кансав помолодел, даже папаха на его небольшой голове казалась выше. А чтобы легче было справляться с радостью, князь стал внимательно рассматривать старинные кинжалы и сабли, пистолеты и ружья, развешанные на дорогих коврах. Рассматривал так, будто видел их впервые.
Ему хотелось еще и еще слушать о сыне, и князь Шерандук, будто понял это, стал рассказывать, как восхищенно все смотрят на Алкеса, какой под ним великолепный конь и как Алкес уверенно ведет горячего скакуна, сдерживая его шенкелями и богато отделанной уздечкой. А девушки, девушки! Они с него глаз не сводят… Иди, князь, встречай сына-богатыря, гостей встречай.

Отзыв irishka 05.09.2012

У дверей Кансав остановился и почтительно склонил голову в знак того, что пропускает старшего первым.
Шерандук благодарно улыбнулся, однако в дверь не прошел:
- Разве ты забыл, князь Кансав, адыгский обычай?
- Как забыть, зиусхан? Потому и пропускаю впереди себя старшего, уважаемого мною князя Шерандука.
- Спасибо,- приложил руку к груди Шерандук,- как старший я и должен предостеречь тебя от ошибки. Сегодня твой праздник, ты встречаешь своего сына, а потому должен идти впереди.
Они вышли из дома, спустились по ступенькам во двор. Улица была полна народу: пешие и конные, старые и малые. Через широко открытые ворота вошел Наго с Алкесом и
Али-Султаном и направился к дому, где у веранды стояли Кансав и Шерандук. За Наго — все родовитые шапсуги.
Вслед за гостями вошли и встали поодаль князья и родовитые бжедуги.
Восемнадцать лет назад, когда провожали на аталычество маленького Алкеса, этому были свидетелями семь человек со стороны князя Кансава Хаджемукова и семь со стороны Наго Шеретлукова. Перед тем как увезти малыша, свидетели обменялись башлыками, и вот теперь они возвращали их друг другу, показывая тем самым, что их свидетельское дело окончено.
Руководил этой церемонией младший из Хаджемуковых, и, когда свидетели возвратились на места, он сказал, поклонившись Кансаву:
- Зиусхан, наше почетное и важное дело закончилось добром. Мы рады, что сын великого князя Бжедугии Алкес возвращается в отчий дом настоящим мужчиной, достойным своего отца и всего рода Хаджемуковых. Мы желаем вам счастья. Пусть и враги ваши узнают, что отныне в доме великого князя двое защитников великого княжества Бжедугии.
Потом на середину вышел Наго. Он, как подобает правоверному мусульманину, поднял в приветствии правую руку и возвысил свой голос:
- Салам алейкум, уважаемые хозяева, славящиеся добрыми делами не только в Бжедугии, но и по всей земле адыгов. Желаю, великий князь, увидеть счастье сына, доблесть его и мужество. Пусть он будет любим матерью и отцом, пусть своей нартской саблей защищает их покой и древнюю, славную землю Бжедугии. И еще пусть хоть изредка вспоминает нас, нашу прекрасную шапсугскую землю, а для меня он как родной сын, я всегда рад его видеть и никогда не забуду, какой бы долгой ни была наша разлука,- тихо закончил Наго дрогнувшим от волнения голосом.
В толпе женщин всхлипнули.
Эффенди Шалих был очень доволен тем, что Наго приветствовал бжедугов не по-язычески, а как правоверный мусульманин.
Родовитым шапсугам тоже понравилась речь Наго: она как бы отделяла их от сбившихся за воротами в кучу тфокотлей, возвышала над ними, не хотевшими принимать ислама. Конечно, хороша вера отцов, мир их праху, но время движется, жизнь идет, и кому, как не им, самым могущественным из адыгов, покончить с дикостью и невежеством своего народа. Земля и скот дают родовитым власть над тфокотлями, а новый бог — аллах — даст власть над их душами.
Наго кончил говорить.
Шапсуги расступились, образовав проход для княжича.
Алкесу надо было сдержать волнение, показать свое княжеское мужское достоинство. А как это сделать, если тебе всего восемнадцать лет, если перед тобою отец, мать, которых ты, собственно говоря, не знаешь, даже не помнишь. И двор, и дом, и сотни людей, и небо, и дальние горы — теперь это твое. Навсегда.
Жар прилил к лицу Алкеса, когда он шагнул вперед, сердце до того гулко забилось, что показалось, гул этот слышат все. Но длилось это недолго — успокоился княжич, пока шел к середине двора.
- Пусть будет добрым ваш день, высокочтимые,- негромко обратился он с шапсугским приветствием.
Князь Шерандук, пряча улыбку под густыми усами, подумал: выдал княжич своих воспитателей — аталыков, неисправимых язычников.
Вознегодовал эффенди Шалих: «Каков наставник, таков и воспитанник. Зря понадеялся на него старый князь. Наго хочет угодить и аллаху и старым богам, хочет угодить язычникам-тфокотлям. Рабам хочет угодить — значит, и сам раб. Не кончит, не кончит добром Наго…» Эффенди даже не подозревал, что судьбе будет угодно (словно она подслушала его мысли) исполнить его угро

Отзыв irishka 29.10.2012

Не кончит, не кончит добром Наго…» Эффенди даже не подозревал, что судьбе будет угодно (словно она подслушала его мысли) исполнить его угрозу.
Между тем княжич направился к именитым бжедугам, чтобы поприветствовать каждого из них.
Встревожился Кансав: хорошо ли знает сын порядок, не оплошает ли, не опозорится? То, что другому человеку простится и забудется, сыну великого князя будут помнить всю жизнь. И Кансав не отрываясь смотрел на Алкеса, словно хотел помочь ему силой своего взгляда.
К кому он подойдет прежде всего? Неужели негодник Наго не объяснил ему этого?
Слава аллаху, как и полагалось, Алкес подошел сначала к Шерандуку, старейшему князю Бжедугии, а потом, миновав отца, будто не заметив его (ах, какой молодец!), стал приветствовать остальных князей, строго соблюдая старшинство.
Теперь самое трудное. Как подойдет он к отцу, не выкажет ли мальчишеской слабости? Нет, не выказал: был по-сыновьи уважителен и по княжески сдержан.
Наконец-то отец и сын подали друг другу руки, посмотрели
друг на друга не украдкой, как в первую минуту встречи, а открыто и все-таки смущенно опустили долу зеленовато-карие глаза.
Алкес почувствовал такое волнение, какого за восемнадцать лет ни разу не испытал перед Наго. Все тело как-то расслабло, сладко закружилась голова. Видимо, это и есть то, что называют зовом крови.
Но недолго находился княжич в плену непривычных ощущений. Опомнился, взял себя в руки.
Все это время стояла глубокая тишина — в толпе никто не проронил ни звука, не шелохнулся. Не сегодня возник этот церемониал встречи — складывался веками. Недаром говорят: «Что сложило время, не сдвинешь рукой. Оно вечно, как сам народ».
Счастливый князь, словно благодаря собравшихся за то, что пришли на его праздник, окинул всех довольным взглядом. Взыскательным оком оглядел усадьбу и тоже остался доволен: добрая усадьба достанется в наследство сыну.
А за усадьбой — поле. И над ним чистое голубое небо. Ни одна тучка не заблудилась сегодня в ласковой глубине небес, чтобы не омрачить торжества.
Прекрасна земля великого князя Бжедугии, сладка подаренная ему аллахом жизнь. И дней в ней было так же много, как много скота в его гуртах и лошадей в табунах. А сколько в отарах овец с золотым руном, он и счет потерял. Не сосчитаешь табуны, стада, отары, не обойдешь поля пшеницы. Прекрасен мир великого князя Кансава. И ни разу князь не спросил аллаха, за что он так милостив к нему и щедр, почему так скуп к тфокотлям? Почему у него все, а у них ничего, кроме натруженных рук? Не спрашивал об этом Кансав у аллаха и не спросит, зачем донимать его такими вопросами, если аллах так сам создал, если во всем его высокая воля, Не спрашивал отец Кансава, не спросит и его сын. Зачем омрачать свой душевный покой?
В благоговейной тишине замерли люди, ждут княжеского слова, чтобы продолжить торжества, чтобы веселиться. Если человек хочет веселиться, значит, он счастлив — да будет так во веки веков.
Улыбнулся Кансав:
- Да будет вами доволен аллах, родовитые Шеретлуковы. Добро, сделанное вами, никогда не забудет наш древний род и стократно ответит добром и любовью. Да будет доволен аллах и вами, родовитые Наурзовы, Шикушевы, Абатовы, заботившиеся о нас и нашем сыне. Дай бог, чтобы и мы ответи-
ли вам стократным добром. Милости просим, дорогие гости: мой дом — ваш дом.
Заиграла музыка.

Отзыв irishka 28.11.2012

У двора образовался круг. На середину вышел джегуако, приглашая лихих танцоров на состязание, вызывая девушек.
Так начались семидневные торжества по случаю возвращения сына великого князя Бжедугии в отчий дом.
Спустя некоторое время после того, как гости вошли и сели за пиршественный стол, князь Шерандук сказал:
- Что же ты, Кансав, прячешь от нас сына? Мы хотим поближе рассмотреть твоего богатыря.
- Недостоин он еще того, чтобы войти в такой круг, появиться перед такими почетными гостями. Мальчик еще.
- Не скажи, Кансав. Помнишь, когда нам было столько же лет, сколько сейчас Алкесу, какой шум подняли мы у дверей крым-хана? — с явным удовольствием спросил Шерандук.
Кансаву тоже было приятно вспомнить молодость:
- Это когда нам дали по носу? Помню. Нашим коням хвосты завязали, вот мы и подняли шум. Глупые были.
- Всему свое время: и печальной мудрости, и веселой глупости. Однако давайте нам княжича. Хотим рассмотреть, пока нас не разобрала буза. Шеретлуковы. покажите своего воспитанника. Что ж это вы?
Наго промолчал. Он обиделся на Кансава за то, что тот назвал Алкеса мальчиком. Что он знает о нем? Только родил его, а мужчиной-то его сделал Наго. Не раз он водил Алкеса в дома знатных темиргойских князей слушать беседы старших, отправлял состязаться в силе и ловкости с лучшими наездниками. Мальчик даже в детстве проявлял живой ум, а отец почему-то теперь, когда Алкес уже взрослый человек, считает его несмышленышем. Вдруг Наго понял, что раздражается против князя не потому, что тот сказал неприятное, несправедливое, а потому, что он, Наго, любит Алкеса, сроднился с ним за долгие годы, вложил в Алкеса частицу своей души и теперь словно прощался не с сыном великого князя, а с родным ребенком. Грустно это, больно. И князю Кансаву вряд ли это понять.
- Хорошо,- ответил Шерандуку Кансав,- если настаиваешь, он войдет. Но смотри, князь, парень в такой высокой компании может растеряться, осрамиться перед старшими, так что ты уж будь ему защитником и помощником.
Но Алкес не нуждался ни в чьей помощи, вел он себя уверенно и непринужденно. И происходило это, наверное,
потому, что Алкес был занят делом куда более важным, чем эти смотрины,- он увидел в толпе девушку, рассмотрел ее прекрасное лицо, прямой и гибкий, словно ореховый прут, стан. Случалось, что ему нравились девушки, но чтобы вот так кто-то взволновал — еще не было. Чья она сестра, чья дочь? Как увидеться с нею?

Отзыв irishka 29.11.2012

Михаил Лохвицкий (Аджук Гирей)
ГРОМОВЫЙ ГУЛ
Историческая повесть
http://www.circassianlibrary.org/lib/html/Lohvitsky-G..

Отзыв irishka 19.12.2012

Анатолий Приставкин
Ночевала тучка золотая
http://bookz.ru/authors/pristavkin-anatolii/tuchka.html

Ваш отзыв